Ведьмак и ведьмачка: Предназначение

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак и ведьмачка: Предназначение » Ведьмак » Меч Предназначения (книга 2)


Меч Предназначения (книга 2)

Сообщений 11 страница 19 из 19

11

НЕМНОГО ЖЕРТВЕННОСТИ (часть 1)
1
    Сирена вынырнула из воды до половины  тела  и  бурно,  резко  захлопала
ладонями по поверхности. Геральт отметил, что  у  нее  красивая,  прямо-таки
идеальная грудь. Эффект портил лишь цвет -  темно-зеленые  соски,  а  ореолы
вокруг них лишь чуточку светлее. Ловко  подстраиваясь  к  набегающей  волне,
русалка изящно выгнулась,  встряхнула  мокрыми  бледно-зелеными  волосами  и
мелодично запела.
     - Что? - Князь перегнулся через борт когги. - Что она сказала?
     - Отказывается, - перевел Геральт. - Говорит - не хочу.
     - Ты объяснил, что я ее люблю? Что не представляю себе жизни  без  нее?
Что хочу жениться на ней? Что только она и никакая другая?
     - Объяснил.
     - И что?
     - И ничего.
     - Ну так повтори.
     Ведьмак прижал к губам пальцы  и  издал  вибрирующую  трель.  С  трудом
подбирая слова и мелодию, начал переводить любовные излияния князя.
     Сирена легла навзничь на воду и прервала его.
     - Не переводи, не мучайся, - пропела она. - Я поняла. Когда он говорит,
что любит меня, у него всегда бывает  такая  глупая  физиономия.  Он  сказал
что-нибудь конкретное?
     - Не очень.
     - Жаль. - Сирена  затрепыхалась  и  нырнула,  сильно  изогнув  хвост  и
вспенив воду узким плавником, напоминающим плавник султанки.
     - Что? Что она сказала? - спросил князь.
     - Что ей жаль.
     - Чего жаль? Что значит - жаль?
     - Мне кажется, это был отказ.
     - Мне не отказывают! - крикнул князь, противореча очевидным фактам.
     - Ваша милость, - буркнул  подходя  капитан  когги.  -  Сети  готовы  -
закинем, и она ваша...
     - Я бы не советовал, - тихо проговорил Геральт.  -  Она  не  одна.  Под
водой их много, а в глубине может притаиться кракен.
     Капитан вздрогнул, побледнел и обеими  руками  почему-то  схватился  за
ягодицы.
     - Кра... кракен?
     - Он самый, - подтвердил ведьмак. - Не  советую  играть  с  сетями.  Ей
достаточно крикнуть, и от вашей посудины останутся плавающие  доски,  а  нас
утопят, как котят. И вообще, Агловаль, реши, ты хочешь жениться  или  просто
намерен поймать ее и держать в бочке?
     - Я ее люблю, - твердо сказал Агловаль. - Хочу взять в жены.  Но  надо,
чтобы у нее были ноги, а не чешуйчатый хвост. И это можно  сделать.  За  два
фунта роскошных жемчужин я купил  магический  эликсир  с  полной  гарантией.
Выпьет - и ножки отрастут. Помучается недолго, дня  три,  не  больше.  Давай
вызывай ее, ведьмак, скажи еще раз.
     - Я уже говорил дважды. Она ответила, что не согласна. Но добавила, что
знает морскую волшебницу, которая с  помощью  заклинаний  готова  превратить
твои ноги в элегантный хвост. Притом безболезненно.
     - Спятила, что ли? У меня  -  рыбий  хвост?  Ни  за  что.  Вызывай  ее,
Геральт.
     Ведьмак сильно перегнулся через борт. В тени когги вода была зеленой  и
казалась густой, как желе. Звать не было нужды. Сирена взвилась над  волнами
в фонтане воды, какое-то мгновение стояла  на  хвосте,  потом  скатилась  по
волне, перевернулась, демонстрируя все свои прелести. Геральт сглотнул.
     - Эй вы! - пропела она. - Долго еще? У меня кожа  скорбнет  от  солнца!
Белоголовый, спроси его, он согласен или нет.
     - Он не согласен, - пропел в ответ ведьмак. -  Шъееназ,  пойми,  он  не
может жить с хвостом и существовать под водой. Ты можешь дышать воздухом,  а
он водой не может вообще!
     - Так я и знала, - взвизгнула сирена. - Знала. Увертки. Глупые, наивные
увертки, ни на грош жертвенности! Любящий жертвует! Я ради  него  жертвовала
собой, ежедневно вылезала на скалы, все чешуйки на  попе  протерла,  плавник
растрепала, простыла. Насморк схватила! А он ради меня не хочет пожертвовать
двумя своими паршивыми обрубками? Любить - значит  не  только  брать,  но  и
уметь отказываться от чего-то, жертвовать собою! Повтори ему это!
     - Шъееназ! - воскликнул Геральт. - Ты что, не понимаешь?  Он  не  может
жить в воде!
     - Я не принимаю глупых отговорок! Я тоже... Я тоже  его  люблю  и  хочу
иметь от него мальков, но как это сделать, ежели он не хочет дать мне молок?
Куда я ему икру положу? В шапку?
     - О чем это она? - крикнул князь. - Геральт! Я привез тебя не для того,
чтобы ты с ней беседы беседовал, а...
     - Она стоит на своем. Она злится.
     - А ну давай сюда сети! - рявкнул Агловаль.  -  Подержу  ее  у  себя  в
бассейне, так она...
     - А вот такого не хотите, ваша милость! - крикнул капитан, демонстрируя
рукой, что он имеет в виду. - Под нами может быть  кракен!  Вы  когда-нибудь
видели кракена, господин? Прыгайте в воду, ежели на то ваша воля, ловите  ее
руками. Я мешать не стану. Я этой коггой живу!
     - Ты живешь моей милостью, паршивец! Давай сети, а то велю повесить!
     - Поцелуй...те пса под хвост! На когге - моя воля  выше  вашей!  Я  тут
капитан!
     - Тихо вы оба! - зло крикнул Геральт.  -  Она  что-то  говорит,  у  них
трудный диалект, мне надо сосредоточиться!
     - С меня довольно! - певуче воскликнула Шъееназ. -  Я  есть  хочу.  Ну,
белоголовый, пусть он решает, и немедленно. Скажи ему одно: я больше не хочу
быть посмешищем и не стану разговаривать с ним, с этой четырехрукой  морской
звездой. Повтори ему, что для забав, которые он предлагает мне на скалах,  у
меня есть подруги, которые делают все гораздо лучше! Но я считаю это  играми
для детишек, у которых еще не сменилась  чешуя  на  хвостах.  Я  нормальная,
здоровая сирена...
     - Шъееназ...
     - Не прерывай! Я еще не кончила! Я здоровая, нормальная и созревшая для
нереста, а ему, если он действительно меня хочет, надо обзавестись  хвостом,
плавником и всем, что есть у нормального тритона. Иначе я знать его не знаю!
     Геральт переводил быстро, стараясь избегать вульгарностей. Не  очень-то
это получалось. Князь покраснел, выругался.
     - Бесстыжая девка! - рявкнул он. - Холодная макрель! Пусть найдет  себе
треску покрупнее с большим... ну что там у них есть...
     - Что он сказал? - заинтересовалась Шъееназ, подплывая.
     - Что не желает заводить хвоста!
     - Так скажи ему... Скажи ему, чтобы он высушился как следует!
     - Что она сказала?
     - Она сказала, - перевел ведьмак, - чтобы ты утопился!


2


     - Эх, жаль, - сказал Лютик, - не мог я с вами поплавать. Что делать,  я
на море блюю так, что хуже не придумаешь. А знаешь, я ни  разу  в  жизни  не
болтал с сиреной. Обидно, черт побери.
     - Насколько я тебя знаю, - проговорил Геральт,  приторачивая  вьюки,  -
балладу ты напишешь и без того.
     - Верно. Уже готовы первые строчки. В моей  балладе  сирена  пожертвует
собою ради князя, сменит рыбий хвост на шикарные ножки, но заплатит  за  это
потерей голоса. Князь изменит ей,  бросит,  и  тогда  она  умрет  от  тоски,
обратится в пену морскую, когда первые лучи солнца...
     - Кто поверит в такую чушь?
     - Неважно, - фыркнул Лютик. - Баллады пишут не для того,  чтобы  в  них
верили. Их пишут, чтобы ими волновать. А, чего с тобой говорить!  Что  ты  в
этом смыслишь? Скажи лучше, сколько заплатил Агловаль?
     - Нисколько. Сказал, что я  не  справился  с  задачей.  Что  он  ожидал
другого, а он платит за дела, а не за добрые намерения.
     Лютик  покачал  головой,  снял  шапочку  и  сочувственно  посмотрел  на
ведьмака.
     - Означает ли сие, что у нас по-прежнему нет денег?
     - Похоже на то.
     Лютик сделал еще более жалостливую мину.
     - Все из-за меня. Моя вина, Геральт, ты не в обиде?
     Нет, ведьмак не был на Лютика в обиде. Совершенно не был.
     Хотя то, что с ним случилось, несомненно,  произошло  по  вине  Лютика.
Именно Лютик настаивал на том, чтобы отправиться на гулянье в Четыре  Клена.
Гулянья, доказывал он, удовлетворяют  глубокие  и  естественные  потребности
людей. Время от времени, утверждал бард, человеку надобно встречаться с себе
подобными там, где можно  посмеяться  и  попеть,  набить  пузо  шашлыками  и
пирогами, набраться пива,  послушать  музыку  и  потискать  в  танце  потные
округлости  девушек.  Если  б  каждый  человек  пожелал  удовлетворять   эти
потребности,  так  сказать,  в  розницу,  доказывал  Лютик,  спорадически  и
неорганизованно, возник бы неописуемый хаос. Поэтому придумали  праздники  и
гулянья. А коли существуют праздники и гулянья, то на них следует бывать.
     Геральт не возражал, хотя в  перечне  его  собственных  естественных  и
глубоких потребностей участие в гуляньях занимало далеко  не  первое  место.
Однако он согласился сопровождать Лютика, поскольку  рассчитывал  в  сборище
людей добыть информацию о возможном задании или занятии - давно его никто не
нанимал, и запас его наличных небезопасно уменьшился.
     Ведьмак не держал на Лютика зла за то, что тот прицепился  к  Леснякам.
Он и сам был виноват - мог вмешаться и остановить барда.  Не  сделал  этого,
потому что тоже терпеть не мог  пользующихся  дурной  славой  Стражей  Пущи,
именуемых  в  народе  Лесняками  -  добровольной  организации,  занимающейся
истреблением нелюдей. Он сам еле сдерживался, слушая их похвальбы о том, как
они нашпиговали стрелами, зарезали либо повесили эльфа, лешего или духобаба.
Лютик же, который, путешествуя в обществе ведьмака, решил, что он  в  полной
безопасности, превзошел самого себя.  Сначала  Стражи  не  отвечали  на  его
задирки, ехидные замечания и наглые намеки, вызывающие хохот  у  наблюдавших
за  развитием  событий  крестьян.  Однако,  когда   Лютик   пропел   заранее
заготовленный хамский  и  оскорбительный  куплет,  оканчивающийся  вообще-то
совершенно нейтральными словами: "Я не  знаю  о  таком,  кто  б  хотел  быть
Лесняком", возник  скандал,  завершившийся  всеобщей  потасовкой,  а  сарай,
игравший роль танцзала, сгорел дотла. Вмешалась дружина комеса  Будибога  по
прозвищу Плешак, которому подчинялись  Четыре  Клена.  Лесняков,  Лютика,  а
заодно и  Геральта  признали  сообща  виновными  во  всем  ущербе,  уроне  и
преступлениях, включая и совращение некоей рыжей  немой  малолетки,  которую
после случившегося  нашли  в  кустах  за  гумном  порозовевшей  и  глуповато
улыбающейся, в ночной рубашке, задранной аж до подмышек.  К  счастью,  комес
Плешак знал Лютика, поэтому все кончилось  штрафом,  который  тем  не  менее
поглотил всю их наличность. К тому  же  им  пришлось  со  всех  конских  ног
удирать из Четырех Кленов, потому что изгнанные из деревни Лесняки грозились
отыграться на  них,  а  в  окружающих  лесах  на  нимф  охотился  их  отряд,
насчитывавший свыше сорока голов. У Геральта не было  ни  малейшего  желания
стать мишенью для Лесняковых стрел - стрелы были зазубренные,  как  гарпуньи
наконечники, и страшно калечили тех, в кого попадали.
     Пришлось отказаться от  первоначального  плана  посетить  расположенные
неподалеку от Пущи деревни, в которых ведьмак рассчитывал  получить  работу.
Вместо  этого  они  поехали  к  морю,  в  Бремервоорд.  К  сожалению,  кроме
малообещающей любовной интриги князя  Агловаля  и  сирены  Шъееназ,  ведьмак
работы не нашел. Они уже проели золотой  Геральтов  перстень  с  печаткой  и
брошь с александритом, которую трубадур некогда получил на память  от  одной
из многочисленных невест. Все было скверно. И все же нет, ведьмак не был зол
на Лютика.
     - Нет, Лютик, - сказал он. - Я на тебя не сержусь.
     Лютик не поверил, что явно следовало  из  его  молчания.  Лютик  молчал
редко. Он похлопал коня по  загривку,  неведомо  который  раз  покопался  во
вьюках. Геральт знал, что ничего  такого,  что  можно  было  бы  обратить  в
наличные, там не окажется. Запах еды, несомый  бризом  от  ближайшего  дома,
становился невыносимым.
     - Мэтр! - крикнул кто-то. - Эй, мэтр!
     - Слушаю, -  повернулся  Геральт.  Из  остановившейся  рядом  двуколки,
запряженной в пару онагров, выбрался брюхатый, солидный мужчина в  войлочных
башмаках и тяжелой шубе из волчьих шкур.
     - Э-э-э... ну, того... -  растерялся  брюхач,  подходя.  -  Я  не  вас,
господин... Я мэтра Лютика...
     - Это я, - гордо выпрямился поэт, поправляя шапочку с  пером  цапли.  -
Чего желаете, добрый человек?
     - Мое почтение, - сказал брюхач. - Я  -  Телери  Дроухард  по  прозвищу
Краснобай, бакалейщик, старшина здешней гильдии. Сын мой, Гаспар, обручается
с Далией, дочерью Мествина, капитана когги.
     - Ха,  -  сказал  Лютик,  храня  достойную  трубадура  серьезность.   -
Поздравляю и желаю счастья молодым. Чем могу служить? Или речь идет о  праве
первой ночи? От этого я никогда не отказываюсь.
     - Э? Не... того... Тут, значить, такое  дело,  праздник  и  выпивка  по
случаю обручения будут нонче вечером. Жена моя, как,  значить,  узнала,  что
вы, мэтр, в Бремервоорд заглянули, дырку мне в брюхе провертела...  Ну  баба
есть баба. Слышь, говорит, Краснобай, покажем всем, что мы не хамы, значить,
какие, мы за культуру и искусство головы, значить, положим. Что у нас  ежели
уж застолье, то, стало быть, это, как его, ну духовное, а не то  что  только
надраться и облеваться. Я ей, бабе глупой, толкую: мы, дескать,  уже  наняли
одного барда, тебе мало? А она, что один - это, значить, недостаточно,  что,
дескать, мэтр Лютик - другое дело. Какая слава и, опять же, соседям  шпилька
в задницу. Мэтр? Окажи нам, значить, такую честь... Двадцать  пять  талеров,
значить, наличными, как символ,  само  собой...  Только  лишь  бы  искусству
потрафить...
     - Уж не ослышался ли я? - протянул Лютик. - Я - второй бард? Довесок  к
какому-то другому музыканту? Да еще этот, как его,  символ?  Мне?  Нет,  так
низко я еще не пал, милсдарь Краснобай Дроухард, чтобы кому-то подпевать!
     Дроухард стал пунцовым.
     - Прощения просим, мэтр, - пробормотал он  еле  слышно.  -  Не  так  я,
значить, мыслил... Энто все жена... Прощения просим... Окажите честь...
     - Лютик, - тихо шепнул Геральт. - Не задирай носа. Нам  необходимы  эти
несколько монет.
     - Не учи меня жить! - разорался поэт. - Я задираю  нос?  Глядите-ка  на
него! А что сказать о тебе, то  и  дело  отвергающем  выгодные  предложения?
Хирриков ты не убиваешь, потому что они вымирают, двусилов - потому как  они
безвредны,  ночниц  -  потому  что  миленькие,  дракона,  вишь  ты,   кодекс
запрещает. Я, представь себе, тоже  себя  уважаю!  У  меня  тоже  есть  свой
кодекс!
     - Лютик, прошу тебя, сделай это для меня. Немного жертвенности, парень,
ничего больше. Обещаю, и я не стану заноситься при следующем  задании,  если
попадется. Ну, Лютик...
     Трубадур, глядя в землю, почесал подбородок,  покрытый  светлым  мягким
пушком. Дроухард, раскрыв рот, придвинулся ближе.
     - Мэтр... Окажите честь. Жена меня, значить, не простит, ежели я вас не
уломаю. Ну... Ну пусть будет тридцать. Как символ.
     - Тридцать пять, - твердо сказал Лютик. Геральт усмехнулся, с  надеждой
втянул носом запах еды, доносящийся с подворья.
     - По рукам, мэтр, по рукам, -  быстро  проговорил  Телери  Дроухард,  и
стало ясно, что он дал бы и сорок, если б потребовалось. - А теперича... Мой
дом, ежели вам надобно отряхнуться и передохнуть, ваш дом. И вы, господин...
Как вас там?
     - Геральт из Ривии.
     - И вас, господин, конешным делом, тоже приглашаю. Перекусить, значить,
выпить...
     - Ну что ж, с удовольствием,  -  сказал  Лютик.  -  Указывайте  дорогу,
милейший господин Дроухард. А кстати, так, между нами, тот второй бард,  это
кто же?
     - Благородная госпожа Эсси Давен.


3


     Геральт еще раз протер  рукавом  серебряные  набивки  куртки  и  пряжку
пояса, пятерней причесал перехваченные чистой перевязкой  волосы  и  очистил
голенища сапог, потерев одно о другое.
     - Лютик?
     - Ну? - Бард разгладил  пришпиленную  к  шапочке  эгретку,  поправил  и
одернул курточку. Оба потратили полдня на чистку одежды и приведение ее хотя
бы в относительный порядок. - Что, Геральт?
     - Постарайся держаться так, чтобы нас выкинули после  ужина,  а  не  до
него.
     - Надеюсь, ты шутишь? За собой смотри получше. Ну, входим?
     - Входим. Слышишь? Кто-то поет. Женщина.
     - Только услышал? Это Эсси Давен по прозвищу Глазок. Неужто никогда  не
встречал женщин-бардов? Ах, правда, я же забыл, ты обходишь стороной  места,
где цветет искусство. Глазок - талантливая поэтесса и певица,  к  сожалению,
не без недостатков, из которых наглость, как я слышал, не самый  малый.  То,
что она теперь поет, - моя баллада. За  это  она  сейчас  услышит  несколько
теплых слов, да таких, что у нее глазок заслезится.
     - Лютик, смилуйся. Ведь выкинут же!
     - Не встревай. Это профессиональные вопросы. Входим...
     - Лютик?
     - Э?
     - Почему Глазок?
     - Увидишь.
     Пиршество имело место в помещении просторного склада, освобожденного от
бочонков сельди и рыбьего жира. Запах - не совсем  -  забили,  развесив  где
попало пучки омелы и вереска, украшенные цветными ленточками. Там и сям, как
того требует обычай, висели косы чеснока, назначение  которых  -  отпугивать
вампиров. Табуреты и лавки, придвинутые к стенам, накрыли белым полотном,  в
углу организовали большой костер и вертел. Было  тесно,  но  нешумно.  Свыше
полусотни человек самых различных состояний и профессий,  а  также  прыщавый
жених и не отрывающая от него  глаз  курносая  невеста  сосредоточенно  и  в
тишине вслушивались  в  мелодичную  балладу,  которую  исполняла  девушка  в
скромном голубом платьице,  сидевшая  на  возвышении  с  лютней,  опертой  о
колено. Девушке было не больше восемнадцати. Очень худенькая, с  длинными  и
пушистыми волосами цвета темного золота. Когда они вошли,  девушка  как  раз
кончила петь, кивком поблагодарив за громкие хлопки, тряхнула головой.
     - Приветствоваю  вас,  мэтр,  приветствоваю.  -  Дроухард,   празднично
одетый, подскочил к ним, потянул к середине склада. - Приветствоваю  и  вас,
господин Герард... - Геральт  смолчал.  -  Какая,  значить,  честь...  Да...
Позвольте... Уважаемые госпожи, уважаемые господа! Это наш  почетный  гость,
который оказал нам почесть и удостоил чести... Мэтр Лютик, известный певец и
виршепле... э... поэт, стал быть, великую честь нам  оказал,  почествовав...
нас. Поэтому мы почествованы... в смысле... э... полоще... нет, польщены...
     Раздались восклицания и хлопки. И пора, так как  походило  на  то,  что
Краснобай  Дроухард  зачествуется  оказанной  ему  честью  вусмерть.  Лютик,
порозовевший от гордости, изобразил высокомерную мину и небрежно поклонился,
потом помахал рукой девушкам, уместившимся под присмотром старших матрон  на
длинной лавке, будто куры на насесте. Девушки сидели,  чопорно  вытянувшись,
словно приклеенные к лавке столярным клеем или другим не  менее  эффективным
клеющим средством. Все без исключения держали руки на  спазматически  сжатых
коленях и демонстрировали свои полураскрытые рты.
     - А теперича, - воскликнул Дроухард, - ну-кось, гостюшки,  значить,  за
пиво, кумовья, и за еду! Просим, просим, чем хата богата...
     Девушка в голубом протиснулась  сквозь  толпу,  словно  морская  волна,
ринувшуюся к заставленным едой столам.
     - Здравствуй, Лютик.
     Определение "глаза как звезды" Геральт считал банальным и  затасканным,
особенно с тех пор, как начал путешествовать с Лютиком,  поскольку  трубадур
привык  раздавать  этот  комплимент   направо   и   налево.   Как   правило,
незаслуженно. Однако в применении к Эсси Давен даже такой мало  подверженный
влиянию поэзии субъект, как ведьмак, вынужден был  признать  точность  этого
определения. На хорошеньком, но ничем особым не  выделяющемся  личике  горел
огромный, прекрасный, блестящий темно-голубой глаз, от  которого  невозможно
было оторваться. Второй глаз Эсси Давен был большую часть времени прикрыт  и
заслонен золотистой прядкой, падающей на щеку. Эсси  то  и  дело  откидывала
прядку движением головы либо подув на нее, и тогда  становилось  видно,  что
второй глазок Глазка ни в чем не уступает первому.
     - Здравствуй, Глазок, - сказал Лютик, поморщившись. - Хорошую ты  спела
балладу. Значительно улучшила репертуар. Я  всегда  говорил,  что,  если  не
умеешь писать  стихи  сам,  следует  пользоваться  чужими.  И  много  ты  их
использовала?
     - Не очень, - тут же отреагировала Эсси  Давен  и  улыбнулась,  показав
белые зубки. - Два или три. Хотелось бы больше, да не  получилось.  Сплошная
белиберда,  а  мелодии,  хоть  приятные  и  простенькие,  чтобы  не  сказать
примитивные, но вовсе не те, которых ожидают мои слушатели.  Может,  написал
что-то новенькое, Лютик? Не довелось слышать.
     - Неудивительно, - вздохнул бард. - Свои баллады я пою в таких  местах,
куда приглашают исключительно талантливых и известных бардов, а ты ведь  там
не бываешь.
     Эсси слегка зарумянилась и, дунув, откинула прядку.
     - Это верно. В борделях я не бываю, они, понимаешь, действуют  на  меня
угнетающе. Жаль, конечно, что тебе приходится петь в таких  местах.  Ну  что
делать! Коли нет таланта, публику не выбирают.
     Теперь вполне заметно покраснел Лютик. Глазок же  радостно  засмеялась,
неожиданно закинула ему руки на  шею  и  громко  чмокнула  в  щеку.  Ведьмак
изумился, но не шибко. Подруга  по  профессии,  в  конце  концов,  не  могла
очень-то уж отличаться от Лютика в смысле предсказуемости.
     - Лютик, старый ты звонарь, - сказала Эсси, не разжимая объятий. - Рада
снова видеть тебя в добром здравии и полном уме.
     - Эх, Куколка! - Лютик схватил девушку за талию, приподнял  и  закружил
так, что затрепыхалось платьице. - Ты была прелестна, клянусь Богом, я давно
не слышал такого чудесного ехидства! Ссоришься ты еще прекраснее, чем поешь!
А выглядишь прямо изумительно!
     - Сколько раз я тебя просила, - Эсси  дунула  на  прядку  и  стрельнула
глазом в Геральта, - чтобы ты не называл меня Куколкой. К тому же, думается,
самое время представить мне твоего спутника. Сразу видно,  он  не  из  нашей
братии.
     - Упасите, боги, - рассмеялся трубадур.  -  У  него,  Куколка,  нет  ни
голоса, ни слуха,  а  срифмовать  он  может  только  "попа"  и  "жопа".  Это
представитель цеха ведьмаков, Геральт из Ривии.  Подойди,  Геральт,  поцелуй
Глазку ручку.
     Ведьмак подошел, не  очень-то  зная,  что  делать.  В  руку,  вернее  в
перстень, было принято целовать исключительно  дам,  начиная  от  дюшессы  и
выше,  и  при  этом  надлежало  опуститься  на  одно  колено.  В   отношении
нижестоящих на общественной лестнице женщин такой жест  считался  здесь,  на
Юге, эротически двузначным и как таковой  использовался  в  принципе  только
близкими парами.
     Однако Глазок развеяла его сомнения, охотно и  высоко  протянула  руку,
опустив пальцы. Он неловко взял ее  и  запечатлел  поцелуй.  Эсси,  все  еще
таращась на него своим изумительным глазком, зарумянилась.
     - Геральт из  Ривии,  -  сказала  она.  -  Ишь,  в  каком  обществе  ты
вращаешься. Лютик.
     - Вы  оказываете  мне  честь,  -  пробормотал  ведьмак,  сознавая,  что
сравнивается красноречием с Дроухардом. - Милсдарыня...
     - К черту, - фыркнул Лютик. - Не смущай Глазка выканьем и титулованием.
Ее зовут Эсси, его - Геральт. Конец  э...  презентации.  Переходим  к  делу,
Куколка.
     - Если ты еще хоть раз назовешь меня Куколкой, получишь по уху. Ну и  к
какому же делу мы должны перейти?
     - Надо договориться, как будем петь. Предлагаю поочередно по  нескольку
баллад. Для эффекта. Разумеется, каждый поет собственные.
     - Согласна.
     - Сколько тебе платит Дроухард?
     - Не твоя забота. Кто начинает?
     - Ты.
     - Согласна. Ах, смотрите, кто идет! Его высочество князь Агловаль...
     - Тэк-тэк,  -  обрадовался  Лютик.  -  Качественный   уровень   публики
повышается. Хотя, с другой стороны,  на  него  рассчитывать  не  приходится.
Скупердяй. Геральт может  подтвердить.  Здешний  князь  чертовски  не  любит
платить. Нанимать-то нанимает. С расплатой хуже.
     - Слышала я кое-что. - Эсси, глядя на Геральта, сдула прядку со щеки. -
Болтали в порту и на пристани. Известная Шъееназ, верно?
     Агловаль, короткими кивками ответив на глубокие поклоны столпившихся  у
входа гостей, почти сразу же подошел к Дроухарду и отвел  его  в  угол,  дав
понять, что не ожидает от  него  знаков  почтения  в  центре  зала.  Геральт
наблюдал за ними краешком глаза. Разговор шел тихий, но было видно, что  оба
возбуждены.  Дроухард,  то  и  дело  вытирая  лоб  рукавом,  крутя  головой,
почесывая шею, задавал вопросы, а князь, хмурый и угрюмый, отвечал  пожатием
плеч.
     - Князь, - тихо  сказала  Эсси,  придвигаясь  к  Геральту,  -  выглядит
озабоченным. Неужто опять сердечные дела? Начавшееся с утра недоразумение  с
сиреной? А, ведьмак?
     - Возможно. -  Геральт  искоса  посмотрел  на  поэтессу,  удивленный  и
почему-то раздосадованный ее вопросом. - У каждого свои проблемы. Однако  не
все любят, чтобы о них распевали на ярмарках.
     Глазок слегка побледнела, дунула в прядь и вызывающе взглянула на него.
     - Говоря так, ты намеревался меня оскорбить или только обидеть?
     - Ни то ни другое. Я лишь хотел упредить следующие  вопросы  касательно
проблем Агловаля и сирены. Вопросы, отвечать на которые я не уполномочен.
     - Понимаю, - красивый  глаз  Эсси  Давен  слегка  прищурился.  -  Я  не
поставлю тебя перед такой дилеммой. Больше не задам  ни  одного  вопроса  из
тех,  какие  собиралась  и  которые,  откровенно  говоря,   считала   просто
вступлением и приглашением к приятной беседе. Ну что ж, стало быть, не будет
беседы  -  и  нечего  бояться,  что  ее  содержание  станут   распевать   на
какой-нибудь ярмарке. Было очень приятно.
     Она быстро повернулась и отошла к столам, где ее  тут  же  встретили  с
почетом. Лютик переступил с ноги на ногу и многозначительно кашлянул.
     - Не скажу чтобы ты был с ней изысканно любезен, Геральт.
     - Глупо получилось, - согласился ведьмак. - Действительно, я ее  обидел
и, главное, без надобности. Может, пойти извиниться?
     - Прекрати, - сказал бард  и  глубокомысленно  добавил:  -  Никогда  не
выпадает вторая оказия создать первое впечатление. Пошли лучше выпьем пива.
     Напиться пива они не успели. Сквозь толпу протиснулся Дроухард.
     - Господин Герард, - сказал он. - Простите.  Его  высочество  желают  с
вами поговорить. Значить.
     - Иду, - сказал Геральт, пропустив "Герарда" мимо ушей.
     - Геральт, - схватил его за рукав Лютик. - Не забывай.
     - О чем?
     - Ты обещал взяться за любое дело, не выпендриваясь.  Ловлю  на  слове.
Как ты сказал-то? Немного жертвенности?
     - Лады, Лютик. Но почему ты решил, что Агловаль...
     - Нюхом чую. Так не забудь, Геральт.
     - Ну-ну.
     Они с Дроухардом отошли в угол залы, подальше от гостей. Агловаль сидел
за низким столом. Его сопровождал пестро одетый загорелый мужчина с короткой
черной бородой, которого Геральт раньше здесь не видел.
     - Снова встретились, ведьмак, - начал князь, - хотя еще сегодня утром я
поклялся, что больше тебя не увижу.  Но  другого  ведьмака  под  рукой  нет,
придется  довольствоваться  тобой.  Познакомься:  Зелест,  мой  коморник   и
ответственный за ловлю жемчуга. Говори, Зелест.
     - Сегодня утром, - начал чернобородый, - я задумал расширить  ловлю  за
пределы привычной территории. Одна лодка пошла дальше к западу,  за  мыс,  в
сторону Драконьих Клыков.
     - Драконьи Клыки, - вставил Агловаль, - это два  больших  вулканических
рифа на окончании мыса. Их видно с нашего берега.
     - Ну да, - подтвердил Зелест.  -  Обычно  мы  туда  не  заплывали,  там
водовороты, камни, нырять опасно. Но у побережья жемчуга  все  меньше.  Вот.
Ну, стало быть, пошла туда одна лодка.  Семь  душ  экипажа,  два  матроса  и
пятеро ныряльщиков, в том числе одна  женщина.  Когда  они  не  вернулись  к
вечеру, мы начали беспокоиться, хотя  море  было  спокойное,  словно  маслом
полили. Послал я несколько быстрых скифов, и они  вскоре  обнаружили  лодку,
дрейфующую в море. В лодке  не  было  никого.  Канули  как  камень  в  воду.
Неведомо, что случилось. Но бой там был, не бой, а побоище... Были следы...
     - Какие? - прищурился ведьмак.
     - Вся лодка заляпана кровью.
     Дроухард свистнул и беспокойно оглянулся. Зелест понизил голос.
     - Было, как я говорю, -  повторил  он,  стискивая  зубы.  -  Лодка  вся
забрызгана кровью. Не иначе как там прям-таки резню устроили.  Что-то  убило
этих людей. Говорят, морское чудовище. Не иначе морское чудовище.
     - Не пираты?  -  тихо  спросил  Геральт.  -  Не  конкуренты-жемчужники?
Обычную поножовщину исключаете?
     - Исключаем, - сказал князь.  -  Нет  тут  никаких  пиратов  и  никаких
конкурентов. А ножевые расправы не кончаются исчезновением всех до  единого.
Нет, Геральт. Зелест прав. Это морское  чудовище,  ничего  другого.  Слушай,
никто не отваживается выйти в море, даже в близкие и знакомые  места.  Людей
охватил жуткий страх, и порт парализован. Даже когги и галеры не  отрываются
от пристаней. Понимаешь, ведьмак?
     - Понимаю, - кивнул Геральт. - Кто покажет мне место?
     - Ха. - Агловаль положил руку на стол и забарабанил пальцами. - Это мне
нравится. Вот это по-ведьмачьи. Сразу к делу, без лишней болтовни. Да, так я
люблю. Видишь, Дроухард, говорил я тебе,  хороший  ведьмак  -  это  голодный
ведьмак. А, Геральт? Если б не твой музыкальный  дружок,  ты  сегодня  снова
отправился бы спать на пустой желудок. Хорошие у меня сведения, верно?
     Дроухард опустил голову. Зелест тупо смотрел перед собой.
     - Кто покажет мне место? - повторил Геральт, холодно глядя на Агловаля.
     - Зелест, - сказал князь, переставая усмехаться. - Зелест покажет  тебе
Драконьи Клыки и дорогу к ним. Когда ты намерен взяться за дело?
     - С утра. Будьте на пристани, господин Зелест.
     - Договорились, господин ведьмак.
     - Ну и прекрасно, - потер руки князь и снова насмешливо ухмыльнулся.  -
Геральт, я рассчитываю на то, что с чудовищем у тебя  пойдет  лучше,  чем  с
Шъееназ. Я действительно на это  рассчитываю.  Да,  вот  еще  что.  Запрещаю
болтать  об  этом:  не  желаю,  чтобы  распространилась  паника.  Ты  понял,
Дроухард? Язык велю выдрать, если проговоришься.
     - Я понял, князь.
     - Ну и прекрасно. - Агловаль поднялся. - Теперь иди,  не  стану  мешать
пиршеству, не стану провоцировать слухи. Бывай, Дроухард, пожелай нареченным
счастья от моего имени.
     - Премного благодарен, милсдарь князь.
     Эсси  Давен,  сидевшая  на  табуретке  в  окружении  плотного   венчика
слушателей, напевала мелодичную и грустную  балладу  о  достойной  сожаления
судьбе покинутой любовницы. Лютик, опершись о столб и бормоча себе под  нос,
высчитывал на пальцах такты и слоги.
     - Ну как? - спросил он. - Получил работу?
     - Получил. - Ведьмак не  стал  вдаваться  в  подробности,  до  которых,
впрочем, барду не было никакого дела.
     - Говорил я, нюхом  чую  письма  и  деньги.  Хорошо,  очень  хорошо.  Я
заработаю, ты заработаешь, будет на что погулять. Поедем в  Цидарис,  успеем
на праздник сбора винограда. А сейчас, прости на минутку. Я там,  на  лавке,
высмотрел кое-что интересное.
     Геральт проследил за взглядом поэта, но,  кроме  нескольких  девушек  с
полураскрытыми  ртами,  не  обнаружил  ничего  любопытного.  Лютик   одернул
курточку, сдвинул шапочку  набекрень  к  правому  уху  и  пляшущей  походкой
направился к  лавке.  Ловким  фланговым  маневром  обойдя  стерегущих  девиц
матрон, он начал свой обычный "ритуал щеренья зубов".
     Эсси Давен окончила балладу, получила аплодисменты, небольшой мешочек и
большой букет красивых, хоть и несколько привядших хризантем.
     Геральт кружил меж гостей, выискивая случай  занять  место  за  столом,
уставленным яствами. Он тоскливо поглядывал на исчезающие в ускоренном темпе
маринованные селедки, голубцы, вареные тресковые головы и  бараньи  котлеты,
на разрываемые на  куски  кружки  колбасы  и  каплунов,  разрубаемых  ножами
вяленых лососей и свиную ветчину. Проблема состояла в том, что на лавках  за
столом не было свободного места.
     Девушки и матроны, несколько расшевелившиеся, обложили Лютика, пискливо
требуя песен. Лютик искренне улыбался и отказывался,  неловко  изображая  из
себя скромника. Геральт, преодолев робость, чуть не силой пробился к столу.
     Престарелый тип, остро пахнущий уксусом, поразительно вежливо и  охотно
подвинулся, чуть было не свалив с  лавки  соседей.  Геральт  незамедлительно
принялся за еду и мгновенно опустошил единственную тарелку, до которой  смог
дотянуться. Пахнущий  уксусом  старик  подсунул  ему  следующую.  Ведьмак  с
благодарностью  и  сосредоточенно  выслушал  длиннющую   тираду   касательно
теперешних  времен  и  теперешней  молодежи.  "Уксусник"   упорно   именовал
послабление  нравов  "поносом",  поэтому  Геральту  непросто  было   хранить
серьезность.
     Эсси стояла у стены, под пучком омелы, в одиночестве, настраивая лютню.
Ведьмак видел, как к ней приближается юноша в узком  парчовом  кафтане,  как
что-то говорит поэтессе, слабо улыбаясь. Эсси взглянула  на  юношу,  немного
скривив красивые губы, быстро произнесла несколько слов. Юноша ссутулился  и
скоренько отошел, а его уши, красные, как  рубины,  еще  долго  светились  в
полумраке.
     - ...мерзость, позор и срамота,  -  продолжал  "уксусник".  -  Сплошной
великий понос, милсдарь.
     - Верно, - неуверенно подтвердил Геральт, вытирая тарелку хлебом.
     - Прошу тишины, благородные  дамы,  благородные,  значить,  господа!  -
крикнул Дроухард, выходя на середину залы. - Знаменитый мэтр Лютик,  хоть  и
немного, значить, хворый телом и притомившийся,  споет  для  нас  знаменитую
балладу о знаменитой королеве Марьенне и Черном Вороне! Он проделает  это  в
ответ  на  горячую,  значить,  просьбу  мельниковой  дочери  мазели  Биелки,
которой, как он выразился, отказать не может.
     Мельникова дочка Биелка, одна из наименее пригожих девушек  среди  всех
сидевших на лавке, покрасивела в мгновение ока. Поднялись  крики  и  хлопки,
заглушившие очередной "понос" старичка,  отдающего  уксусом.  Лютик  выждал,
пока наступит полная тишина, проиграл на лютне эффектное вступление и  начал
петь, не отрывая глаз от дочери мельника Биелки, которая хорошела от куплета
к куплету.  "Воистину,  -  подумал  Геральт,  -  этот  сукин  сын  действует
эффективнее, чем чародейские кремы и мази, которые продает Йеннифэр в  своем
Венгерберге".
     Он увидел, как Эсси проскользнула за  спинами  столпившихся  полукругом
слушателей Лютика, как осторожно скрылась  в  дверях,  ведущих  на  террасу.
Руководимый странным предчувствием, он ловко выбрался из-за  стола  и  вышел
следом.
     Она стояла, опершись локтями о перила террасы-помоста, втянув голову  в
маленькие приподнятые плечи. И глядела на покрытое рябью море, блестевшее  в
свете луны и портовых огней. Под ногой  Геральта  скрипнула  половица.  Эсси
выпрямилась.
     - Прости, я не хотел помешать,  -  сказал  он  скучным  голосом,  думая
увидеть на ее губах ту неожиданную гримасу, которой она только что  угостила
"парчового юношу".
     - Ты мне не мешаешь, - ответила она и улыбнулась, откинув прядь. -  Мне
нужно было не уединение, а свежий воздух. Тебе тоже мешают дым и духота?
     - Немножко. Но еще больше тяготит сознание, что я обидел тебя. Я пришел
извиниться, Эсси, попробовать найти повод для приятной беседы.
     - Извиниться  должна  я,  -  сказала  девушка.  -   Я   слишком   резко
отреагировала. Я всегда реагирую  резко,  не  умею  сдерживаться.  Прости  и
предоставь мне вторую возможность. Поговорить.
     Он подошел, облокотился о перила рядом с ней. Почувствовал  пышущее  от
нее тепло, легкий аромат вербены. Он любил запах вербены, хотя запах вербены
и не был запахом сирени и крыжовника.
     - С чем у тебя ассоциируется море, Геральт? - вдруг спросила она.
     - С беспокойством, - ответил он, почти не задумываясь.
     - Интересно. А ты кажешься таким спокойным и сдержанным.
     - Я не сказал, что чувствую беспокойство. Ты спросила об ассоциации.
     - Ассоциация - зеркало души. Мне кое-что известно об этом, я - поэт.
     - А у тебя, Эсси, с чем ассоциируется море? - быстро спросил он,  чтобы
покончить с рассуждениями о беспокойстве, которое чувствовал.
     - С вечным движением, - не сразу ответила  она.  -  С  переменой.  И  с
загадкой, с тайной, с чем-то, чего я не  схватываю,  что  могла  бы  описать
тысячью способами, тысячами стихов, так и не дойдя до сути, до сущности. Да,
пожалуй, именно так.
     - Стало быть, - сказал он, чувствуя, что вербена все сильнее  действует
на него, - то, что ты  ощущаешь,  -  тоже  беспокойство.  А  кажешься  такой
спокойной и сдержанной.
     - Я и не спокойна, и не сдержанна, Геральт.
     Это произошло  неожиданно,  совершенно  неожиданно.  Жест,  который  он
сделал и который мог быть лишь прикосновением, легким  прикосновением  к  ее
руке, переродился в крепкое объятие. Он быстро, хоть и не грубо, привлек  ее
к себе, их тела порывисто, бурно соприкоснулись. Эсси  застыла,  напряглась,
сильно выгнула тело, крепко уперлась руками в его руки, так,  словно  хотела
сорвать, сбросить их с талии, но вместо этого  только  крепче  схватила  их,
наклонила голову, раскрыла губы.
     - Зачем... зачем это? -  шепнула  она.  Ее  глаз  был  широко  раскрыт,
золотой локон опустился на щеку.
     Он спокойно и медленно наклонил голову, приблизил  лицо,  и  они  вдруг
сомкнулись губами в поцелуе. Однако Эсси и  теперь  не  отпустила  его  рук,
стискивающих ее талию, и по-прежнему  сильно  изгибала  спину,  стараясь  не
соприкасаться телами. Оставаясь в такой позе, они медленно, словно в  танце,
кружились. Она целовала его охотно, смело. И долго. Потом ловко и без  труда
высвободилась из его рук,  отвернулась,  снова  оперлась  о  перила,  втянув
голову  в  плечи.  Геральт  неожиданно  почувствовал   себя   отвратительно,
неописуемо глупо. Это ощущение удержало его от того,  чтобы  приблизиться  к
ней, обнять ссутулившиеся плечи.
     - Зачем? - спросила она холодно,  не  поворачиваясь.  -  Зачем  ты  это
сделал?
     Она глянула на него краешком глаза, и ведьмак вдруг понял, что  ошибся.
Неожиданно понял, что фальшь, ложь, притворство и бравада завели его прямо в
трясину, где между ним и бездной будут уже только  пружинящие,  сбившиеся  в
тонкий покров травы и мхи, готовые в  любую  минуту  уступить,  разорваться,
лопнуть.
     - Зачем? - повторила она.
     Он не ответил.
     - Ищешь женщину на ночь?
     Он не ответил.
     Эсси медленно отвернулась, коснулась его плеча.
     - Вернемся в залу, - свободно сказала  она,  но  его  не  обманула  эта
легкость, он почувствовал, как она напряжена. - Не делай такой мины.  Ничего
не случилось. А то, что я не ищу мужчины на ночь, не твоя вина. Правда?
     - Эсси...
     - Возвращаемся,  Геральт.  Лютик  уже  бисировал  дважды.  Теперь   моя
очередь. Пойдем, я спою...
     Она как-то странно взглянула на него и, дунув, откинула прядь с глаза.
     - Спою для тебя.

12

НЕМНОГО ЖЕРТВЕННОСТИ (часть 2)
4
     - Ого, - разыграл удивление ведьмак. -  Явился,  однако?  Я  думал,  не
вернешься на ночь.
     Лютик закрыл дверь на крючок, повесил  на  гвоздь  лютню  и  шапочку  с
эгреткой, снял куртку, отряхнул  и  положил  на  мешки,  валявшиеся  в  углу
комнаты. Кроме  мешков,  лохани  и  огромного,  набитого  гороховой  соломой
матраца, в комнате на чердаке не было никакой мебели - даже свеча стояла  на
полу, в застывшей лужице воска. Дроухард восхищался Лютиком, но, видать,  не
настолько, чтобы отдать в его распоряжение комнату или хотя бы эркер.
     - А почему это ты думал, - спросил Лютик, стягивая башмаки, - что я  не
вернусь на ночь?
     - Думал, - ведьмак приподнялся на локте, хрустнув  соломой,  -  пойдешь
петь серенады под окном прекрасной Биелки,  в  сторону  которой  весь  вечер
вывешивал язык, словно кобель при виде суки.
     - Ха-ха, - засмеялся бард. - До чего ж ты  глуп.  Биелка?  Чихал  я  на
Биелку. Просто я хотел вызвать ревность  у  Акаретты,  за  которой  приударю
завтра. Подвинься.
     Лютик повалился на матрац и стянул с Геральта попону. Геральт, чувствуя
странную злобу, отвернулся к маленькому оконцу, сквозь которое, не поработай
там пауки, было бы видно звездное небо.
     - Чего набычился?  -  спросил  поэт.  -  Тебе  лихо,  что  я  бегаю  за
девчонками? С каких пор? Может, ты стал друидом и  принес  обет  чистоты?  А
может...
     - Перестань токовать. Я устал. Ты не заметил, что впервые за две недели
у нас есть крыша над головой и матрац? Тебя не радует мысль,  что  под  утро
нам не накапает на носы?
     - Для меня, - размечтался Лютик, - матрац без девочки - не матрац. Он -
неполное счастье, а что есть неполное счастье?
     Геральт глухо застонал, как всегда, когда  на  Лютика  находила  ночная
болтливость.
     - Неполное счастье, - продолжал Лютик, вслушиваясь в собственный голос,
- это как... как прерванный поцелуй. Что скрипишь зубами, позволь спросить?
     - До чего ж ты нуден, Лютик. Ничего, только  матрацы,  девочки,  попки,
сиськи,  неполное  счастье  и  поцелуйчики,  прерванные  собаками,   которых
науськивают на тебя родители невест. Что  ж,  видно,  иначе  ты  не  можешь.
Видимо,  только  фривольность  -  чтобы  не  сказать  неразборчивый  блуд  -
позволяет вам слагать баллады, писать стихи и петь. Видимо, это - запиши!  -
темная сторона таланта.
     Он сказал слишком много и недостаточно  холодно.  И  Лютик  запросто  и
безошибочно раскусил его.
     - Так,  -  сказал  он  спокойно.  -  Эсси  Давен  по  прозвищу  Глазок.
Прелестный глазок Глазка остановился на ведьмаке и вызвал  в  душе  ведьмака
смятение.  Ведьмак  повел  себя  по  отношению  к  Глазку,  как  жак   перед
принцессой. И вместо того чтобы винить себя, винит ее и ищет  в  ней  темные
стороны.
     - Глупости, Лютик.
     - Нет, дорогой мой. Эсси произвела на  тебя  впечатление,  не  скрывай.
Впрочем, не вижу ничего безнравственного. Но будь осторожен, не ошибись. Она
не такая, как ты думаешь. Если у  ее  таланта  и  есть  темные  стороны,  то
наверняка не такие, какие ты себе вообразил.
     - Догадываюсь, - сказал ведьмак, совладав с голосом,  -  ты  знаешь  ее
очень хорошо.
     - Достаточно хорошо. Но не так, как думаешь ты. Не так.
     - Довольно оригинально для тебя, согласись.
     - Глупый ты. - Бард потянулся, подложил обе руки под голову. -  Я  знаю
Куколку почти с детства. Она для меня... ну... как младшая сестра. Повторяю,
не ошибись, не сглупи... Тем самым ты  доставишь  ей  огромную  неприятность
потому что и ты произвел на нее впечатление. Признайся - ты хочешь ее?
     - Даже если и так, то,  в  противоположность  тебе,  я  не  привык  это
обсуждать, - отрезал Геральт. - И сочинять об этом песенки. Благодарю за то,
что ты о ней сказал. Быть может, действительно спас меня от глупой ошибки. И
конец. Тема исчерпана.
     Лютик некоторое время лежал неподвижно и молчал, но  Геральт  знал  его
слишком хорошо.
     - Знаю, - сказал поэт.
     - Ни хрена ты не знаешь, Лютик.
     - Знаешь, в чем проблема, Геральт? Тебе  кажется,  будто  ты  иной.  Ты
носишься со своей "инностью", с тем, что принимаешь за ненормальность. Ты со
своей "ненормальностью"  нагло  навязываешься  всем,  не  понимая,  что  для
большинства трезво мыслящих людей ты самый нормальнейший в мире  человек,  и
дайте боги, чтобы все были такими нормальными. У тебя более быстрая реакция,
вертикальные зрачки? Ты видишь в темноте, как кошка? Разбираешься  в  чарах?
Тоже мне, великое дело! Я, дорогой мой, когда-то знал  трактирщика,  который
ухитрялся в течение десяти минут непрерывно пускать ветры, да так,  что  они
складывались в мелодию псалма: "О прииди, прииди, утренняя заря". И все  же,
несмотря на необычный, как там  ни  говори,  талант,  трактирщик  был  самым
нормальным среди нормальных, была  у  него  жена,  дети  и  бабки,  разбитая
параличом...
     - Что тут общего с Эсси Давен? Ты можешь объяснить?
     - Само собой. Тебе  безо  всяких  оснований  почудилось,  якобы  Глазок
заинтересовалась тобой из нездорового, прямо-таки извращенного  любопытства,
что  она  глядит  на  тебя  как  на  диковинку,  двухголового  теленка  либо
саламандру в зверинце. И ты тут же надулся, как индюк, дал ей при первой  же
оказии неприличный, незаслуженный реприманд, хотя, видят боги,  я  не  знаю,
что это означает, возвратил удар,  которого  она  не  нанесла.  Я  был  тому
свидетелем. Как дальше развивались события, я уже не видел, но заметил  ваше
бегство из залы и ее порозовевшие ланиты, когда ты вернулся. Да, Геральт.  Я
пытаюсь предостеречь тебя  от  ошибки,  а  ты  ее  уже  совершил.  Ты  хотел
отыграться на ней за нездоровое, по твоим понятиям, любопытство. Решил  этим
любопытством воспользоваться.
     - Повторяю, ты несешь чепуху.
     - Решил попробовать, - невозмутимо продолжал бард, - а  не  удастся  ли
уволочь ее на сенник, узнать, не будет ли ей интересно  заняться  любовью  с
чудаком,  перевертышем-ведьмаком.  К  счастью,  Эсси   оказалась   умнее   и
благородно смилостивилась над твоей глупостью, поняв  ее  причину.  Я  делаю
такой вывод на основании того, что ты вернулся  с  террасы  не  с  распухшей
физиономией.
     - Ты кончил?
     - Кончил.
     - Ну тогда спокойной ночи.
     - Знаю, отчего ты злишься и скрипишь зубами.
     - Еще бы. Ты ведь знаешь все.
     - Знаю, кто тебя так переиначил, кому ты  обязан  тем,  что  не  можешь
понять нормальной женщины. Ну и влезла же  тебе  в  печенку  твоя  Йеннифэр,
провалиться мне на этом месте, если я понимаю, что ты в ней нашел.
     - Прекрати, Лютик.
     - А в натуре-то, ты предпочитаешь нормальную девушку, такую  как  Эсси.
Что ты нашел в чародейке такого, чего нет у Эсси? Разве что возраст? Глазок,
может, не самая юная, но ей столько лет, на сколько она выглядит. А  знаешь,
в чем когда-то призналась мне Йеннифэр после  нескольких  бокалов?  Ха-ха...
Она сказала, что впервые делала это с мужчиной тика в тику через  год  после
того, как изобрели двухлемешный плуг.
     - Лжешь, Йеннифэр не переносит тебя, как моровую язву, и никогда бы  не
раскрылась.
     - Ладно, соврал я, признаюсь.
     - Незачем. Я тебя знаю.
     - Тебе только кажется, будто знаешь. Не забывай - я натура сложная.
     - Лютик, - вздохнул  ведьмак,  действительно  чувствуя,  как  слипаются
глаза. - Ты циник, свинтус, бабник и лжец. И ничего, поверь, ничего сложного
в тебе нет. Спокойной ночи.
     - Спокойной.


5


     - А ты рано встаешь, Эсси.
     Поэтесса  улыбнулась,  придерживая  развевающиеся  на   ветру   волосы.
Осторожно вошла на мол, обходя дыры и прогнившие доски.
     - Я не могла упустить возможность увидеть ведьмака  за  работой.  Снова
будешь утверждать, якобы я слишком любопытна? Ну что ж, не скрываю, и верно,
очень любопытна. Как дела?
     - Какие дела?
     - Ах, Геральт. Ты недооцениваешь моей любознательности,  моего  таланта
улавливать и интерпретировать услышанное. Я  уже  все  знаю  о  несчастье  с
ловцами жемчуга, знаю подробности твоего  уговора  с  Агловалем,  знаю,  что
ищешь моряка, который согласится поплыть туда, к Драконьим Клыкам. Ну и как,
нашел?
     Геральт некоторое время внимательно глядел на нее, потом вдруг решился.
     - Нет. Не нашел. Ни одного.
     - Боятся?
     - Боятся.
     - Как же ты думаешь заняться разведкой, не выйдя в море? Как,  не  имея
возможности отплыть,  хочешь  схватить  за  шкуру  чудовище,  которое  убило
ловцов?
     Он взял ее за руку и свел с помоста. Они шли медленно по  берегу  моря,
по каменистому пляжу, вдоль выволоченных на берег баркасов, меж рядов сетей,
развешенных на шестах, меж покачивающихся на ветру  занавесей  из  вялящихся
рыб. Геральт неожиданно  обнаружил,  что  общество  поэтессы  ему  вовсе  не
мешает, что она не утомительна и не нахальна. Кроме того, он  надеялся,  что
спокойная и деловая  беседа  сотрет  последствия  того  глупого  поцелуя  на
террасе. Тот факт, что Эсси пришла на мол, позволял надеяться,  что  она  на
него не в обиде. Он был этому рад.
     - Схватить за шкуру чудовище, - проворчал он, повторяя ее слова. - Если
б еще ведать как. Я очень мало знаю о морских страховидлах.
     - Интересно. Насколько мне известно, в море чудовищ гораздо больше, чем
на суше. Как по количеству, так и по разнообразию. Казалось бы, море  должно
быть неплохим полем деятельности для ведьмака.
     - Однако - нет.
     - Почему?
     - Наступление людей на море, - он отвернулся,  откашлялся,  -  началось
недавно. Ведьмаки были нужны раньше, на суше, на первом  этапе  колонизации.
Мы не годимся для войны с существами, обитающими в море, хотя, верно, в  нем
полным-полно всякой агрессивной нечисти. Но  наших  ведьмачьих  способностей
недостаточно в борьбе против  морских  чудищ.  Эти  существа  для  нас  либо
чересчур велики, слишком хорошо защищены  броней,  либо  очень  уж  уверенно
чувствуют себя в своей стихии. А то и одновременно все, вместе взятое.
     - А чудовище, которое убило ловцов? Не догадываешься, что это было?
     - Может, кракен?
     - Нет. Кракен разбил бы лодку, а  лодка  осталась  целой.  И,  говорят,
полна крови. - Глазок сглотнула и заметно побледнела.  -  Не  думай,  что  я
умничаю. Я выросла у моря, кое-что видела.
     - Так что это могло быть? Гигантский кальмар? Он мог  стащить  людей  с
палубы...
     - Тогда не было бы крови. Это не кальмар,  не  касатка,  не  дракопаха.
Ведь они не разбили, не перевернули лодку. Это вошло на палубу и там учинило
резню. Возможно, ты ошибаешься, ища в море?
     Ведьмак задумался.
     - Ты начинаешь меня удивлять, Эсси, - сказал он. Поэтесса покраснела. -
Не исключено: это могло напасть с воздуха.  Какие-нибудь  дракоптица,  гриф,
выворотень, летюга или вилохвост. Может, даже рух...
     - Прости, - прервала его Эсси. - Гляди, кто идет?
     По берегу приближался Агловаль, один, в сильно намокшей одежде. Он  был
заметно зол, а увидев их, стал прямо-таки пунцовым от ярости.
     Эсси сделала книксен, Геральт наклонил голову, приложил руку к груди.
     - Я торчу на камнях  три  часа  кряду,  почти  с  рассвета,  -  сплюнул
Агловаль. - А она даже не показалась. Три часа, дурак  дураком,  на  камнях,
которые заливают волны. В мокрых штанах.
     - Сожалею, - буркнул ведьмак.
     - Ты сожалеешь? - взорвался князь.  -  Сожалеешь!  Это  твоя  вина.  Ты
провалил все. Все испоганил!
     - Что именно? Я был всего лишь переводчиком...
     - К черту, - живо прервал Агловаль, поворачиваясь к нему боком. Профиль
у него был воистину королевский, хоть на монетах чекань. -  Зачем  только  я
тебя нанимал! Это звучит парадоксально, но, пока  не  было  переводчика,  мы
лучше понимали друг друга, я и Шъееназ, если ты знаешь, о чем я. А теперь...
Слышал, что болтают в  городе?  Шушукаются  по  углам:  мол,  ловцы  погибли
потому, что я разозлил сирену. Дескать, это ее месть.
     - Ерунда, - холодно бросил ведьмак.
     - А если не ерунда? - проворчал князь. - Откуда мне знать,  что  ты  ей
тогда наплел? И на что она способна?  С  какими  чудищами  якшается  там,  в
глубине? Докажи, что все это ерунда. Принеси мне  голову  чудовища,  которое
убило ловцов. Берись за работу, вместо того чтобы флиртовать на пляже.
     - За работу? - поинтересовался ведьмак. - Как? Выйти в море  верхом  на
бочке? Твой Зелест угрожал матросам пытками и шибеницей, и все  равно  никто
не хочет. Сам Зелест тоже не намерен. Тогда как...
     - Какое мне дело как? - прервал Агловаль. - Твоя забота! Для чего нужны
ведьмаки, если не для того, чтобы порядочные люди  не  ломали  себе  голову,
решая, как освободиться от чудовищ? Я нанял тебя и  требую,  чтобы  ты  свою
работу выполнил. А нет, так  выматывайся,  иначе  погоню  кнутами  до  самых
границ моих владений!
     - Успокойтесь, высокородный князь, - тихо  проговорила  Глазок,  но  ее
бледность и дрожь в  руках  выдавали  возбуждение.  -  И  не  надо  угрожать
Геральту, убедительно прошу. К счастью, у  нас  с  Лютиком  есть  друзья.  К
примеру, король Этайн из Цидариса очень любит нас  и  наши  баллады.  Король
Этайн - просвещенный монарх и всегда говорит, что наши баллады -  не  просто
бравурная мелодия и рифмы, но и способ передачи сведений и знаний,  что  это
хроника человечества.  Вам  очень  хочется,  благородный  князь,  попасть  в
хронику человечества? Могу помочь.
     Агловаль несколько секунд глядел  на  нее  холодным,  пренебрежительным
взглядом.
     - У погибших ловцов были жены и дети, - сказал он наконец гораздо  тише
и спокойней. - Оставшиеся в живых, когда голод заглянет им в горшки,  быстро
выйдут в море снова. Ловцы жемчуга, губок, устриц  и  омаров,  рыбаки.  Все.
Сейчас они боятся, но голод победит страх. Они выйдут в  море.  Но  вернутся
ли? Как считаешь, Геральт? Мазель Давен? Интересно б послушать вашу балладу,
которую вы об этом сложите. Балладу  о  ведьмаке,  бездеятельно  стоящем  на
берегу и взирающем на окровавленные палубы лодок, на плачущих детей.
     Эсси побледнела еще больше, но гордо вскинула голову, дунула на прядь и
уже собиралась ответить, но Геральт  быстро  схватил  ее  за  руку  и  сжал,
предупреждая готовые вырваться слова.
     - Довольно, - сказал он. - Во всем этом потопе слов было  только  одно,
по-настоящему стоящее. Ты нанял  меня,  Агловаль.  Я  согласился  и  выполню
задание, если оно вообще выполнимо.
     - Рассчитываю на это, -  коротко  ответил  князь.  -  До  встречи.  Мой
поклон, мазель Давен.
     Эсси не присела, только кивнула. Агловаль подтянул мокрые брюки и пошел
к порту, покачиваясь на камнях. Только теперь Геральт заметил, что  все  еще
держит поэтессу за руку, а та и не пытается вырвать ее.  Он  разжал  пальцы.
Эсси, понемногу успокаиваясь, повернулась к нему лицом. Румянец  возбуждения
уже сошел.
     - Тебя легко заставить. Достаточно нескольких слов о женщинах и  детях.
А сколько говорят, какие бесчувственные  вы,  ведьмаки.  Послушай,  Агловалю
наплевать на женщин, детей, стариков.  Он  хочет,  чтобы  возобновили  ловлю
жемчуга, потому что каждый день, когда его не приносят, он терпят убытки. Он
тебя дурачит голодными детьми, а ты готов тут же рисковать жизнью...
     - Эсси, - прервал ведьмак. - Я - ведьмак.  Моя  профессия  -  рисковать
жизнью. Дети тут совершенно ни при чем.
     - Меня не обманешь.
     - Откуда ты взяла, что собираюсь?
     - А оттуда, что если б ты  был  таким  холодным  профессионалом,  каким
хочешь казаться, то попытался бы набить цену. А ты словом  не  обмолвился  о
плате. Ну хорошо, довольно об этом. Возвращаемся?
     - Пройдемся еще.
     - С удовольствием. Геральт?
     - Слушаю.
     - Я ведь говорила, что выросла у моря. Умею управлять лодкой и...
     - Выкинь из головы.
     - Почему?
     - Выкинь, и все тут, - повторил он резко.
     - Ты мог бы... сформулировать это повежливее.
     - Мог бы. Но ты бы решила... черт знает,  что  бы  ты  решила.  А  я  -
бесчувственный ведьмак и холодный профессионал. Я рискую собственной жизнью.
Чужой - нет.
     Эсси замолчала. Он видел, как она стиснула губы, как  мотнула  головой.
Порыв ветра снова растрепал ей волосы, на мгновение прикрыл  лицо  путаницей
золотых нитей.
     - Я просто хотела тебе помочь, - сказала она.
     - Знаю. Благодарю.
     - Геральт?
     - Слушаю.
     - А если в слухах, о которых упоминал  Агловаль,  что-то  есть?  Ты  же
знаешь, сирены не везде  и  не  всегда  бывают  доброжелательными.  Известны
случаи...
     - Не верю.
     - Водороски, - задумавшись,  продолжала  Глазок,  -  нереиды,  тритоны,
морские нимфы. Кто знает, на что они  способны.  А  Шъееназ...  У  нее  есть
причины...
     - Не верю, - прервал он.
     - Не веришь или не желаешь поверить?
     Он не ответил.
     - И ты хочешь, чтобы тебя считали холодным профессионалом?  -  спросила
она, странно улыбнувшись. - Тем, кто думает не головой, а острием меча? Если
хочешь, я скажу, каков ты в действительности.
     - Я знаю, какой я в действительности.
     - Ты впечатлительный, чуткий, - сказала она тихо. - В глубине  души  ты
полон тревоги. Меня не обманешь каменной физиономией и холодным голосом.  Ты
- впечатлительный, и именно впечатлительность  заставляет  тебя  бояться,  а
вдруг да то, против чего ты собираешься выступить с мечом в  руке,  окажется
правым, получит моральный перевес...
     - Нет, Эсси, - медленно  проговорил  он.  -  Не  ищи  во  мне  тем  для
трогательных баллад  о  ведьмаке,  разрываемом  внутренними  противоречиями.
Возможно, я и хотел бы, чтобы было так, но этого нет. Мои моральные  дилеммы
разрешают за меня кодекс и воспитание.
     - Не говори  так!  -  воскликнула  она.  -  Я  не  понимаю,  почему  ты
стараешься...
     - Эсси, - снова прервал он. - Попробуй  понять  меня  правильно.  Я  не
странствующий рыцарь.
     - Но и не холодный, бездумный убийца.
     - Верно, - спокойно согласился он. -  Не  холодный  и  бездумный,  хотя
многие считают иначе. Но  не  моя  впечатлительность  и  свойства  характера
возвышают меня, а надменная и грубая  гордость  специалиста,  убежденного  в
своей значимости.  Профессионала,  в  которого  вколотили,  что  законы  его
профессии и холодная рутина важнее  эмоций,  что  они  предохраняют  его  от
ошибок, которые можно совершить, ежели заплутаться в дилеммах Добра  и  Зла,
Порядка и Хаоса.  Не  я  эмоционален,  а  ты.  Впрочем,  того  требует  твоя
профессия, правда? Это ты забеспокоилась, подумав, что симпатичная на первый
взгляд, отвергнутая сирена напала на ловцов  жемчуга  в  приступе  отчаянной
мести.  Ты  сразу  начинаешь  искать  для  сирены   оправдания,   смягчающие
обстоятельства, вздрагиваешь  при  мысли,  что  ведьмак,  которому  заплатил
князь, прикончит прелестную сирену только за то, что та осмелилась поддаться
эмоциям. А ведьмак, Эсси, свободен от таких дилемм. И от эмоций.  Даже  если
окажется, что виновата сирена, ведьмак не убьет ее, потому что это запрещает
кодекс. Кодекс решает дилемму за ведьмака.
     Глазок взглянула на него, быстро подняв голову.
     - Любую дилемму?
     "Она знает про Йеннифэр, - подумал  он.  -  Знает.  Эх,  Лютик,  Лютик,
стервозный ты сплетник..."
     Они глядели друг на друга.
     "Что скрывается в твоих синих глазах, Эсси?  Любопытство?  Увлеченность
моим отличием? Каковы темные стороны твоего таланта, Глазок?"
     - Прости, - сказала она. - Глупый вопрос. И наивный. Говорящий  о  том,
что я вроде бы поверила тому, что ты сказал. Возвращаемся. Ветер пронизывает
до костей. Смотри, как колышется море.
     - Вижу. Знаешь, Эсси, это интересно...
     - Что - интересно?
     - Голову дам на отсечение, что камень, на котором Агловаль  встречается
с сиреной, был ближе к берегу и крупнее. А сейчас его не видно.
     - Прилив, - коротко сказала Эсси. - Скоро вода  дойдет  вон  туда,  под
обрыв.
     - Даже туда?
     - Да. Вода здесь поднимается и опускается  сильнее  локтей  на  десять,
потому что тут, в теснине и устье реки, возникает так  называемое  приливное
эхо, или как там его именуют моряки.
     Геральт глядел на мыс,  на  Драконьи  Клыки,  вгрызающиеся  в  гудящий,
вспененный прибой.
     - Эсси, а когда отлив начнется?
     - Что?
     - Как далеко отступит море?
     - А что? Ах, поняла. Да, ты прав. Оно отступит до линии шельфа.
     - Линии чего?
     - Ну  как  бы  полки,  образующей  дно,  плоского   мелководья,   резко
обрывающегося на границе глубины.
     - А Драконьи Клыки?
     - Они точно на краю.
     - И до них можно будет дойти  посуху?  Сколько  времени  будет  в  моем
распоряжения?
     - Не знаю, - поморщилась Глазок. -  Надо  расспросить  местных.  Но  не
думаю, Геральт, что это удачная  мысль.  Посмотри,  между  сушей  и  Клыками
камки, весь берег изрезан заливчиками и небольшими фиордами. Когда  начнется
отлив, там образуются ущелья, котлы, заполненные водой. Не знаю...
     Со стороны моря, от едва видимых скал, донесся плеск. И громкий певучий
окрик.
     - Белоголовый! - кричала сирена, грациозно перескакивая с гребня  одной
волны на другую и молотя по воде быстрыми изящными ударами хвоста.
     - Шъееназ! - ответил он, махнув рукой.
     Сирена подплыла к камням, встала вертикально в пенящейся глуби,  обеими
руками откинула волосы на спину, демонстрируя при этом  торс  со  всеми  его
прелестями. Геральт кинул взгляд на Эсси. Девушка слегка  зарумянилась  и  с
сожалением и смущением на мгновение кинула взгляд на собственные выпуклости,
едва обозначенные под платьицем.
     - Где мой? - пропела Шъееназ, подплывая ближе. - Он должен был ждать.
     - Ждал три часа и ушел.
     - Ушел? - высокой трелью удивилась сирена. - Не стал ждать? Не выдержал
каких-то несчастных трех часов? Так я и думала. Ни  капли  жертвенности!  Ну
нисколечко!  Противный,  противный,  противный!  А  что  делаешь  здесь  ты,
белоголовый? Прогуливаешься с любимой? Прекрасная пара, только вот ноги  вас
уродуют.
     - Это не моя любимая. Мы едва знакомы.
     - Да? - удивилась Шъееназ. - А жаль. Вы подходите друг другу, прекрасно
смотритесь рядом. Кто она?
     - Я Эсси Давен, поэтесса, - пропела Глазок с акцентом и  мелодичностью,
по сравнению с которыми  голос  ведьмака  звучал  как  воронье  карканье.  -
Приятно познакомиться, Шъееназ.
     Сирена шлепнула ладонями по воде, звучно рассмеялась.
     - Как хорошо! Ты знаешь нашу речь! Даю слово, вы поражаете меня,  люди.
Воистину, нас разделяет вовсе не так много, как утверждают некоторые.
     Ведьмак был удивлен не меньше сирены,  хоть  и  мог  предполагать,  что
образованная и начитанная Эсси лучше его знает Старшую  Речь,  язык  эльфов,
певучую версию которого использовали сирены, водороски и нереиды. Ему должно
было быть ясно также и то, что певучесть  и  сложная  мелодика  речи  сирен,
осложнявшие ему общение, Глазку его только облегчали.
     - Шъееназ! - воскликнул он. - Кое-что нас все-таки разделяет,  и  порой
этим оказывается пролитая кровь! Кто... кто убил ловцов жемчуга там, у  двух
скал? Скажи!
     Сирена  нырнула,  взбурлив  воду.  Через  секунду  снова  выскочила  на
поверхность, а ее красивое личико съежилось в противной гримасе.
     - Не смейте! - пронзительно крикнула она. - Не  смейте  приближаться  к
Ступеням! Это не для вас! Не ссорьтесь с ними! Это не для вас!
     - Что? Что не для нас?
     - Не для вас! - воскликнула Шъееназ, бросаясь всем телом на волны.
     Высоко  взметнулись  брызги.  Еще  мгновение  был   виден   ее   хвост,
раздвоенный узкий плавник, бьющий по волнам. Потом она скрылась в глубине.
     Глазок поправила волосы, взвихренные ветром. Она стояла молча, наклонив
голову.
     - Не знал, что ты так хорошо владеешь Старшей Речью, Эсси.
     - И не мог знать, - ответила она с горечью в голосе. - Ведь... ведь  мы
едва знакомы.


6


     - Геральт, - сказал Лютик, осматриваясь и  принюхиваясь,  будто  гончий
пес. - Тут жутко воняет, не считаешь?
     - Как сказать. - Ведьмак потянул носом. - Я бывал в таких  местах,  где
воняет еще хуже. Тут - всего-навсего запах моря.
     Бард  отвернулся  и  сплюнул  меж  камней.  Вода  булькала  в  каменных
распадах, пенясь и шумя, приоткрывая промытые волнами,  заполненные  галькой
расселины.
     - Глянь, как все здорово высохло. Куда подевалась вода? Что они  такое,
эти отливы и приливы? Никогда не задумывался?
     - У меня были другие заботы.
     - Думаю, - Лютик слегка вздрогнул, -  там,  в  глубине,  на  самом  дне
чертова океана, сидит преогромнейшее  чудище,  толстая  чешуйчатая  уродина,
жаба с рогами на мерзкой башке. И время от  времени  засасывает  воду,  а  с
водой все живое и годное в пищу; рыб,  тюленей,  черепах  -  все.  А  потом,
насытившись, вырыгивает воду - и получается прилив. Как думаешь, Геральт?
     - Думаю, что ты глуп. Йеннифэр когда-то сказала, что приливы  и  отливы
вызваны Луной.
     Лютик захохотал.
     - Какая ерундистика! Что общего у Луны с морем? На Луну  только  собаки
воют. Купила тебя, Геральт, твоя врушка, посмеялась над тобой. Насколько мне
известно, не в первый раз.
     Ведьмак  не  ответил.  Он  смотрел  на  блестевшие  от  воды  камни   в
проточинах, открывшихся при отливе. В них  все  время  вздымалась  пена,  но
похоже было, что пройти удастся.
     - Ну что ж, за дело, - сказал он, встал и  поправил  на  спине  меч.  -
Дольше ждать нельзя, можем не  успеть  до  начала  прилива.  Ты  по-прежнему
настаиваешь на том, чтобы идти со мной?
     - Да. Темы для баллад - не шишки, их  под  елками  не  собирают.  Кроме
того, у Куколки завтра день рождения.
     - Не улавливаю связи.
     - А жаль. У нас, нормальных людей, принято делать друг другу подарки по
случаю дня рождения. На покупки у меня не хватит финансов. Найду  что-нибудь
на дне морском.
     - Селедку? Каракатицу?
     - Дурной! Янтарь, может, морского конька или  красивую  раковину.  Ведь
важен символ,  доказательство  памяти  и  симпатии.  Я  люблю  Глазок,  хочу
доставить ей радость. Не понимаешь? Так я  и  думал.  Пошли.  Ты  -  первый,
потому как там может сидеть какое-нибудь чудо.
     - Ладно.  -  Ведьмак  спустился  с  обрыва   на   осклизлые,   покрытые
водорослями камни. - Пойду первым, чтобы в  случае  чего  защитить  тебя.  В
доказательство памяти и симпатии. Только запомни: как я крикну, хватай  ноги
в руки и чтоб не путался у меня  под  мечом.  Мы  идем  не  морских  коньков
собирать. Идем расправляться с чудовищем, которое мордует людей.
     Они двинулись вниз, в трещины освободившегося от воды дна,  местами  по
колено в воде, все еще кипевшей  в  каменных  ущельях.  Увязали  в  мульдах,
выстланных песком и морскими водорослями. Ко всему  прочему  начался  дождь,
так что вскоре они промокли  до  нитки.  Лютик  то  и  дело  останавливался,
ковырял палочкой в гальке и клубках водорослей.
     - Взгляни, Геральт, рыбка. Вся красная, черт меня  возьми.  А  это?  О,
маленький угорь. А это? Это что такое? Похоже на огромную прозрачную  блоху.
А это... О Господи! Гера-а-альт!
     Ведьмак резко обернулся, держа руку на мече.
     Это  был   человеческий   череп,   белый,   отполированный   о   камни,
заклинившийся в скальной расселине и забитый песком.  И  не  только  песком.
Лютик, увидев извивающегося в глазнице многощетинкового  червя,  затрясся  и
издал очень неприятный звук. Ведьмак пожал плечами,  направляясь  в  сторону
освободившейся  от  воды  каменной  равнины,  к  зубчатым  рифам,  именуемым
Драконьими Клыками и сейчас  напоминающим  горы.  Шел  осторожно.  Дно  было
усеяно голотуриями, раковинами, кустиками водорослей.  В  лужах  и  впадинах
раскачивались огромные медузы  и  метались  змеехвостки.  Маленькие  пестрые
крабы удирали от них, двигаясь бочком, перебирая ножками.
     Геральт уже издалека заметил труп, застрявший между камнями. Утопленник
шевелил выступающей из-под водорослей грудной клеткой, хотя в  принципе  ему
уже нечем было шевелить. Вокруг него и в нем кишмя кишели крабы. Труп не мог
находиться в воде больше суток, но крабы ободрали его так,  что  осматривать
не было смысла. Ведьмак молча изменил  направление,  обходя  труп  стороной.
Лютик ничего не заметил.
     - Ну и несет же тут, - выругался он, догоняя Геральта, плюнул, стряхнул
воду с шапочки. -  И  льет,  и  холодно.  Простужусь,  потеряю  голос,  черт
побери...
     - Не ной. Если хочешь вернуться, дорогу знаешь.
     Сразу за основанием Драконьих Клыков раскинулась полка, а  дальше  была
голубизна, спокойно волнующееся море. Граница отлива.
     - Эй, Геральт, -  Лютик  осмотрелся,  -  Твое  чудовище,  похоже,  было
достаточно разумно, чтобы выбраться в открытое море вместе с уходящей водой.
А ты, верно, думал, оно будет лежать где-нибудь тут брюхом кверху  и  ждать,
пока ты его затюкаешь?
     - Помолчи.
     Ведьмак приблизился к краю полки, опустился на колени, осторожно оперся
руками на острые раковины, прикрепившиеся к скале.  Не  видно  было  ничего,
вода была темная, а поверхность замутненная.
     Лютик исследовал закоулки рифов, пинками  отбрасывая  от  ног  наиболее
нахальных крабов, осматривал и ощупывал мокрые камни с бородами из свисающих
водорослей, украшенных шершавыми колониями ракообразных и улиток.
     - Эй, Геральт!
     - Что?
     - Глянь-ка на эти раковины. Жемчужницы, нет?
     - Нет.
     - Ты в этом разбираешься?
     - Нет.
     - Тогда  воздержись  высказывать   свое   мнение,   пока   не   начнешь
разбираться. Я уверен - жемчужницы. Сейчас наберем жемчуга, будет хоть какая
польза от экспедиции, не одна простуда. Собрать, Геральт?
     - Собирай. Чудовище нападает на  ловцов.  Собиратели  вроде  тебя  тоже
входят в эту категорию.
     - Выходит, мне выпала роль приманки?
     - Собирай, собирай. Бери, какие покрупнее, если не будет  жемчужин,  то
хоть похлебку сварим.
     - Еще чего. Буду брать только жемчужины, а скорлупу -  псу  под  хвост.
Черт... Как это открывать? Ножа нет, Геральт?
     - Так ты даже ножа не прикатил?
     - Я поэт, а не ножовщик. А, ладно, свалю в сумку, а  жемчужины  выберем
потом. Ах ты! Пшел вон!
     Краб, которому  досталось  от  Лютиковой  ноги,  пролетел  над  головой
Геральта и  шлепнулся  в  воду.  Ведьмак  медленно  шел  вдоль  края  полки,
вглядываясь в черную, непроницаемую воду  и  слушая  ритмичный  стук  камня,
которым Лютик отбивал улиток от скалы.
     - Лютик! Иди сюда, смотри!
     Рваная, потрескавшаяся  полка  неожиданно  оканчивалась  ровным  острым
краем, уходящим вниз под прямым углом. Под поверхностью воды были ясно видны
огромные  прямоугольные,   правильные   блоки   белого   мрамора,   обросшие
водорослями, моллюсками, актиниями, шевелящимися в воде, как цветы на ветру.
     - Что такое? Похоже на... ступени, - удивленно шепнул Лютик.  -  О-о-о,
лестница в подземный город. В легендарный Ис, который  поглотили  волны.  Ты
слышал легенду о городе бездны, об Исе под Водами? О-о-о, я напишу  об  этом
балладу, такую, что соперников пот прошибет. Надо осмотреть вблизи... Глянь,
там какая-то мозаика, что-то выцарапано.  Какие-то  надписи.  Отодвинься-ка,
Геральт.
     - Лютик! Там глубина! Соскользнешь...
     - А, брось... Я и так весь мокрый. Смотри,  здесь  неглубоко,  едва  по
пояс, на первой-то ступени. И широко, как в бальном зале. О дьявол...
     Геральт мгновенно прыгнул в воду и  удержал  барда,  провалившегося  по
шею.
     - Споткнулся об это дерьмо. - Лютик, хватая воздух, отряхнулся,  обеими
руками поднял большую плоскую  раковину  с  темно-синим  панцирем,  обросшую
кудряшками водорослей. - Этого добра полно на уступах. Красивый цвет, верно?
Дай-ка я положу в твой мешок, мой уже полон.
     - Вылезай оттуда,  -  проворчал  разозлившийся  ведьмак.  -  Немедленно
поднимайся на полку. Это не игра.
     - Тише! Слышал? Что это было?
     Геральт, конечно, слышал. Звук долетел снизу,  из-под  воды.  Глухой  и
глубокий,  хоть  одновременно  хрупкий,  тихий,  краткий,  обрывистый.  Звук
колокола.
     - Колокол, чтоб меня, - шепнул Лютик, выкарабкиваясь на полку. - Я  был
прав, Геральт. Это колокол из затопленного Иса,  колокол  города  призраков,
приглушенный тяжестью глубин. Это проклятые напоминают нам...
     - Ты заткнешься наконец?
     Звук повторился. На этот раз значительно ближе.
     - ...напоминают нам, - продолжал Лютик, выжимая полу куртки, - о  своей
страшной судьбе. Этот звон - предупреждение...
     Ведьмак перестал обращать внимание на голос Лютика  и  переключился  на
другие мысли. Он чувствовал. Чувствовал что-то.
     - Это предупреждение. - Лютик слегка высунул язык, что  привык  делать,
когда сосредоточивался.  -  Предупреждение...  либо,  хммм...  Чтобы  мы  не
забыли... хммм... хммм... Готово!

     Сердце колокола бьется,
     Песнь о смерти нам несет.
     И тревожный голос рвется...

     Вода рядом с ведьмаком забурлила. Лютик крикнул.  Появившееся  из  пены
лупоглазое чудище замахнулось на Геральта широким, зазубренным,  похожим  на
косу лезвием. У Геральта меч был в руке с того самого  момента,  как  только
вода начала горбиться, так что теперь он лишь развернулся и ударил чудище  в
отвисший, покрытый чешуей зоб. Тут же  развернулся  в  другую  сторону,  где
возник второй  бурун  и  появилось  нечто  в  странном  шлеме  и  в  чем-то,
напоминающем латы из позеленевшей меди. Ведьмак широким замахом  меча  отбил
острие направленной в него короткой пики и, с размаху рубанув по  змеерыбьей
зубастой морде, туг же отскочил к краю полки, разбрызгивая воду.
     - Беги, Лютик!
     - Давай руку!
     - Беги, черт побери!
     Новое существо  вынырнуло  из  воды,  рассекая  воздух  кривой  саблей,
которую держало зеленой шершавой лапой.  Ведьмак  оттолкнулся  от  усеянного
ракушками края скалы, встал в боевую  позицию,  но  рыбоглазое  существо  не
приближалось. Ростом оно было с Геральта, вода тоже доходила ему  до  пояса,
но внушительно торчащий на спине гребень  и  раздувшиеся  жабры  делали  его
крупнее Геральта. Гримаса, искривившая широкую зубастую пасть,  поразительно
напоминала жуткую ухмылку.
     Существо, не обращая внимания на два вздрагивающих, плавающих в красной
воде  тела,  подняло  саблю,  которую  держало  обеими  руками  за   длинную
безэфесную  рукоять.  Еще  сильнее  напрягая  гребень  и  жабры,  оно  ловко
закрутило клинком в воздухе. Геральт  слышал,  как  легкое  острие  шипит  и
жужжит.
     Существо сделало шаг вперед, послав в сторону Геральта  волну.  Геральт
тоже завертел мечом. И тоже сделал шаг, принимая вызов.
     Рыбоглазый  ловко  перехватил  рукоять  пальцами  и  медленно   опустил
защищенные черепаховым панцирем и медью руки, погрузив их по самые  локти  в
воду, скрыв под ней оружие. Ведьмак схватил меч обеими  руками  -  правой  у
самого эфеса, левой за головку, поднял оружие вверх и немного  вбок,  повыше
правого плеча. Он глядел в глаза чудовища, но это были опалесцирующие  рыбьи
глаза с капельками  радужниц,  поблескивающие  холодом  и  металлом.  Глаза,
которые ничего не выражали и  ничего  не  выдавали.  Ничего,  что  могло  бы
предупредить о нападении. Из глубины, с низа  ступеней,  уходящих  в  черную
бездну, долетели звуки колокола. Они были все ближе, все явственнее.
     Рыбоглазый  рванулся  вперед,  выхватывая  клинок  из-под  воды,  напал
быстрым, как мысль, дальним боковым ударом. Геральту  просто  повезло  -  он
интуитивно предположил, что удар будет нанесен справа. Он парировал острием,
направленным вниз, сильно вывернув корпус, тут же повернул меч, скрестив его
плашмя с саблей чудовища. Теперь все зависело от того,  кто  из  них  скорее
развернет пальцы на рукояти, кто первым  перейдет  от  плоского,  статичного
соприкосновения клинков к удару, силу которого уже  готовили  оба,  перенося
вес тела на нужную ногу. Геральт уже видел, что оба они одинаково быстры.
     Но у рыбоглазого пальцы были длиннее.
     Ведьмак рубанул вбок, повыше  бедра,  вывернулся  вполоборота,  рассек,
напирая на клинок, без труда уклонился от широкого, отчаянного  и  лишенного
изящества удара. Чудовище,  беззвучно  разевая  рыбью  пасть,  скрылось  под
водой, в которой пульсировали темно-красные облака.
     - Давай руку, быстро! - крикнул Лютик. - Они плывут. Целая стая!  Я  их
вижу!
     Ведьмак ухватился за правую руку барда и вырвался из воды  на  каменную
полку. За ними широким фронтом пошла волна.
     Начинался прилив.
     Они бежали быстро, преследуемые прибывающей водой. Геральт оглянулся  и
увидел, как из моря выскакивают многочисленные  рыботворы,  как  кидаются  в
погоню, ловко прыгая на мускулистых ногах. Он молча ускорил бег.
     Лютик бежал, задыхаясь, тяжело  разбрызгивая  воду,  уже  доходящую  до
колен. Вдруг он споткнулся, упал, шлепнулся в  водоросли,  уперся  дрожащими
руками. Геральт схватил его за пояс, вырвал из кипящей кругом пены.
     - Беги! Беги! Я их задержу!
     - Геральт...
     - Беги! Сейчас вода заполнит выемки, тогда нам не  выбраться!  Жми  что
есть мочи!
     Лютик охнул и побежал. Ведьмак бежал следом,  рассчитывая  на  то,  что
чудища растянутся при погоне в цепь. Он знал, что, борясь  со  всей  группой
сразу, не победит.
     Они догнали его у самой расселины, потому что вода была  уже  настолько
глубока, что они могли плыть, он же с трудом, то и дело погружаясь  в  пену,
рвался наверх по скользким камням. Однако в расселине  было  слишком  тесно,
чтобы можно было напасть на него со всех сторон. Он остановился в мульде,  в
той, в которой Лютик нашел череп.
     Остановился, оглянулся и успокоился.
     Первого он достал  самым  концом  меча  там,  где  должен  быть  висок.
Другому, вооруженному чем-то вроде короткого бердыша, вспорол живот.  Третий
убежал.
     Ведьмак кинулся вверх по расселине, но в этот момент вздымающаяся волна
загудела, взвихрилась пеной, закружилась водоворотом  в  расселине,  сорвала
его с камней и повлекла вниз,  в  кипень.  Он  столкнулся  с  болтающимся  в
водовороте рыботвором, откинул его пинком. Кто-то  схватил  его  за  ноги  и
потянул вниз, на дно. Он ударился спиной о камень, отворил  глаза,  в  самое
время, чтобы видеть темные фигуры, два взблеска. Первый он парировал  мечом,
от второго автоматически заслонился левой рукой.  Почувствовал  удар,  боль.
Оттолкнулся ногами от дна, взвился наверх,  к  поверхности,  сложил  пальцы,
стрельнул Знаком. Взрыв был глухой, рванул уши  коротким  пароксизмом  боли.
"Если выйду живым, - подумал он, молотя по воде  руками  и  ногами,  -  если
выйду живым, поеду к Йен в  Венгерберг,  попытаюсь  еще  раз...  Если  выйду
живым..."
     Ему показалось, что он слышит звук трубы. Или рога.
     Волна, снова вздымаясь в теснине,  подняла  его,  выкинула  животом  на
огромный камень. Теперь он явно слышал звук  рога,  крики  Лютика,  которые,
казалось, долетают со всех сторон одновременно. Он выдохнул соленую воду  из
носа, осмотрелся, откинув с лица мокрые волосы.
     Он был на берегу, на том самом месте,  откуда  они  отправились.  Лежал
животом на камнях, кругом белой пеной кипел прибой.
     За ним в расселине, которая теперь уже была узким заливчиком,  танцевал
на волнах большой серый дельфин. На его спине, разметав  мокрые  зеленоватые
волосы, сидела сирена. У нее были изумительные груди.
     - Белоголовый! -  тягуче  пропела  она,  размахивая  рукой,  в  которой
держала большую коническую, спирально закрученную раковину. - Жив?
     - Жив, - удивился ведьмак. Пена вокруг него  сделалась  розовой.  Левая
рука немела, ее щипало от соли. Рукав куртки был разрезан ровно и прямо,  из
разреза сочилась кровь. "Вылез, выкарабкался, - подумал он. - Снова удалось.
Нет, никуда я не поеду".
     Он увидел Лютика, который бежал, спотыкаясь на мокрых голышах.
     - Я их задержала, - пропела сирена и снова  подула  в  раковину.  -  Но
ненадолго! Беги и не возвращайся, белоголовый! Море... не для вас!
     - Знаю! - крикнул он в ответ. - Знаю. Спасибо, Шъееназ!

13

НЕМНОГО ЖЕРТВЕННОСТИ (часть 3)
7
     - Лютик,  -  проговорила  Глазок,  раздирая  зубами  конец  повязки   и
затягивая узел на кисти Геральта, -  объясни  ты  мне,  откуда  на  ступенях
взялась куча раковин? Жена  Дроухарда  сейчас  их  убирает  и  при  этом  не
скрывает, что о вас думает.
     - Раковины? - удивился Лютик. - Какие раковины? Понятия не имею. Может,
упустили пролетавшие утки?
     Геральт усмехнулся, отвернув голову. Усмехнулся, вспомнив дурь  Лютика,
который все утро убил, вскрывая раковины и копаясь в склизком мясе, при этом
порезал пальцы и испачкал рубашку, но не нашел ни  единой  жемчужины.  И  не
удивительно, потому что, скорее всего, это были  никакие  не  жемчужницы,  а
обыкновенные мидии. Идею приготовить суп  из  улиток  они  отбросили,  когда
Лютик раскрыл первую раковину - она выглядела так неаппетитно и так  воняла,
что аж слезы выступали.
     Глазок закончила перевязку и присела  на  перевернутое  ведро.  Ведьмак
поблагодарил, рассматривая ловко перевязанную руку.  Рана  была  глубокая  и
довольно длинная, задевала локоть, который дьявольски болел  при  движениях.
Его наскоро перевязали еще на берегу, но не успели добраться  до  дома,  как
рана снова начала кровоточить. Перед самым приходом  девушки  Геральт  залил
рассеченную руку коагулирующим  эликсиром,  побрызгал  обезболивающим.  Эсси
обнаружила их в тот момент, когда они  с  Лютиком  пытались  зашить  рану  с
помощью нитки, привязанной к рыболовному крючку. Глазок изругала их  и  сама
взялась за перевязку, а в это время Лютик потчевал ее красочным рассказом  о
борьбе, не забыв выговорить себе  исключительное  право  на  балладу.  Эсси,
естественно, засыпала Геральта  лавиной  вопросов,  на  которые  он  не  мог
ответить. Она восприняла это с обидой, скорее всего  решив,  что  он  что-то
утаивает. Надулась и перестала выспрашивать.
     - Агловаль  уже  знает,  -  сказала  она.  -  Вас  видели,   когда   вы
возвращались, а Дроухардова  жена,  заметив  кровь  на  лестнице,  помчалась
сплетничать. Люди кинулись к скалам, надеясь, что волны что-нибудь выбросят,
и толкутся там до сих пор, но, насколько знаю, ничего не нашли.
     - И не найдут, - сказал ведьмак.  -  К  Агловалю  я  пойду  завтра,  но
предупреди его, если сможешь, чтобы запретил людям крутиться около Драконьих
Клыков.  Только  прошу,  ни  слова  о  ступенях  или   Лютиковых   фантазиях
относительно города  Ис.  Тут  же  найдутся  искатели  сокровищ  и  любители
сенсаций - и появятся новые трупы.
     - Я не сплетница, - надулась Эсси, резко откинув прядку со лба. -  Если
о  чем-то  спрашиваю,  так  не  затем,  чтобы  сразу  бежать  к  колодцу   и
рассказывать прачкам.
     - Прости.
     - Мне надо выйти, - вдруг сообщил Лютик. - Я договорился  с  Акереттой.
Геральт, беру твою курточку. Моя свински умарухана и все еще не просохла.
     - Все здесь мокрое, - насмешливо заметила Глазок, с отвращением  трогая
мыском туфельки разбросанные части одежды. -  Разве  так  можно?  Надо  было
развесить, как следует просушить... Вы просто чудовищны.
     - Само высохнет. - Лютик натянул влажную курточку Геральта и с завистью
взглянул на серебряные набивки на рукавах.
     - Не болтай. А это что такое?  Неужели  сумка  все  еще  полна  тины  и
водорослей? А это... Тьфу!
     Геральт и Лютик молча смотрели на темно-синюю  раковину,  которую  Эсси
держала перед собой двумя пальцами. Они совсем о ней забыли.  Раковина  была
слегка приоткрыта и отчетливо воняла.
     - Это презент, - сказал трубадур, выбираясь к двери. - Завтра твой день
рождения. Куколка! Ну так это тебе подарок.
     - Это?
     - Красивая, верно? - Лютик понюхал и быстро добавил: - От Геральта. Это
он для тебя выбрал. Ах, уже поздно. Опаздываю. Бывайте...
     - Ты помнил о моем  дне  рождения?  -  медленно  спросила  Эсси,  держа
раковину подальше от себя. - Серьезно?
     - Дай сюда, - резко сказал он. Встал с матраца, оберегая  забинтованную
руку. - Прости за этого идиота...
     - Нет, - возразила она, вынимая из ножен на поясе маленький кинжальчик.
- Раковина действительно красивая, я  сохраню  ее  на  память.  Только  надо
вымыть, а для начала отделаться от... содержимого. Я выкину в окно, кошкам.
     Что-то стукнуло о пол, покатилось. Геральт  расширил  зрачки  и  увидел
гораздо раньше, чем Эсси.
     Это   была   жемчужина.   Переливающаяся    и    блестящая    жемчужина
светло-голубого цвета размером с разбухшую горошину.
     - О боги! - Глазок тоже заметила ее. - Геральт... Жемчужина!
     - Жемчужина, - рассмеялся  он.  -  Стало  быть,  ты  все-таки  получила
подарок, Эсси. Я рад.
     - Геральт, не могу принять. Эта жемчужина стоит...
     - Она твоя, - прервал он. -  Лютик,  хоть  и  разыгрывает  глупенького,
действительно помнил о твоем дне рождения. Он и правда хотел доставить  тебе
радость. Говорил об этом, говорил вслух. Ну видишь, судьба  услышала  его  и
исполнила, что требовалось.
     - А ты, Геральт?
     - Я?
     - А  ты...  Тоже  хотел  доставить   мне   радость?   Жемчужина   такая
прекрасная... Она должна сказочно много стоить... Не жалеешь?
     - Я рад, что она тебе понравилась. А если и жалею, так о том,  что  она
была только одна. И что...
     - Да?
     - Что не знаю тебя так долго, как  Лютик,  так  долго,  чтобы  знать  и
помнить о твоем дне рождения.  Чтобы  иметь  возможность  дарить  подарки  и
доставлять тебе радость. Чтобы иметь право... называть тебя Куколкой.
     Она подошла и неожиданно закинула ему руки на шею. Он  ловко  и  быстро
предупредил ее движения, отстранился от ее губ, сдержанно поцеловал в  щеку,
обняв  здоровой  рукой  осторожно,  нежно.  Он   чувствовал,   как   девушка
напрягается и медленно отстраняется, но только на длину рук, все еще лежащих
у него на плечах. Он знал, чего сна ждет, но не сделал этого. Не привлек  ее
к себе.
     Эсси отпустила его, отвернулась к приоткрытому грязному оконцу.
     - Ну конечно, - вдруг сказала она. - Ты же едва меня знаешь.  Я  совсем
забыла, мы едва знакомы...
     - Эсси, - проговорил он после недолгого молчания, - я...
     - Я тоже едва тебя знаю, - вспыхнула она. - И что с того? Я люблю тебя.
Ничего не могу с собой поделать. Ничего.
     - Эсси!
     - Да. Люблю. Мне совершенно безразлично, что ты подумаешь.  Я  полюбила
тебя в тот самый момент, как увидела, там, на приеме по случаю обручения...
     Она замолчала и опустила глаза.
     Она стояла перед ним, а Геральт сожалел, что это она, а не рыбоглазый с
саблей, укрытой под водой. С  рыбоглазым  у  него  были  шансы...  С  ней  -
никаких.
     - Ты молчишь, - бросила она. - Ничего, ни слова...
     "Я устал, - подумал он, - и страшно слаб. Мне  необходимо  присесть,  у
меня темнеет в глазах, я потерял много крови и ничего  не  ел...  Мне  нужно
присесть. Проклятая комнатушка, чтоб она сгорела во время ближайшей бури  от
молнии. Проклятое отсутствие мебели, двух идиотских стульев и стола, который
разделяет, через который можно так легко и  безопасно  разговаривать.  Можно
даже держаться за руки. А я вынужден садиться на матрац и просить ее,  чтобы
она присела рядом.  А  набитый  гороховой  соломой  матрац  опасен,  с  него
невозможно никуда вывернуться, отстраниться..."
     - Сядь рядом, Эсси.
     Она присела. Не спеша. Тактично. Далеко. Очень далеко. Слишком близко.
     - Когда я узнала, - шепнула  она,  прерывая  затянувшееся  молчание,  -
когда я услышала, что Лютик притащил тебя,  окровавленного,  я  выбежала  из
дома словно сумасшедшая, помчалась, ничего не видя, ни  на  что  не  обращая
внимания. И тогда... Знаешь, о  чем  я  подумала?  Что  это  магия,  что  ты
приворожил  меня,  украдкой,  по  секрету,   предательски   очаровал   меня,
приколдовал  Знаком,  своим  волчьим  медальоном,  скверным  глазом.  Так  я
подумала, но не остановилась, продолжала  бежать,  потому  что  поняла,  что
хочу... хочу оказаться под действием твоей  силы,  но  реальность  оказалась
страшнее. Ты  не  приворожил  меня,  не  использовал  никаких  чар.  Почему,
Геральт? Почему ты этого не сделал?
     Он молчал.
     - Если б это была магия, - продолжала она, - все было бы так  просто  и
легко. Я поддалась бы твоей силе и была бы счастлива. А так...  Я  должна...
не знаю, что со мной творится...
     "К черту, - подумал он, - если Йеннифэр, когда она со  мной,  чувствует
себя как я сейчас, то я ей не завидую. И уже никогда  не  стану  удивляться.
Никогда не буду ненавидеть ее... Никогда...
     Потому что Йеннифэр, вероятно, чувствует то, что невозможно  исполнить,
чувствует глубокую уверенность, что я обязан  выполнить  то,  что  выполнить
невозможно, еще невозможнее, чем связать Агловаля  и  Шъееназ.  Уверенность,
что немного жертвенности тут недостаточно, что надо пожертвовать всем, да  и
то неизвестно, достаточно ли этого. Нет, я не буду  ненавидеть  Йеннифэр  за
то, что она не может и не хочет проявить хоть немного жертвенности. Теперь я
знаю, что немного жертвенности - это... очень много".
     - Геральт, - простонала Глазок, втягивая голову  в  плечи.  -  Мне  так
стыдно. Мне так стыдно того, что я  чувствую  какое-то  проклятое  бессилие,
холод, озноб, как короткое дыхание...
     Он молчал.
     - Я всегда думала, что это прекрасное  и  возвышенное  состояние  души,
благородное и восхитительное, даже если оно  и  лишает  тебя  счастья.  Ведь
сколько баллад я сложила о подобном. А это просто химия организма,  Геральт,
простая и всеохватывающая. Так может чувствовать себя больной, выпивший  яд.
Да потому что человек, выпивший яд, готов на все взамен за  противоядие.  На
все, даже на унижение.
     - Эсси, прошу тебя...
     - Да, я чувствую себя  униженной,  униженной  тем,  что  во  всем  тебе
призналась, забыв о достоинстве, которое велит страдать  молча...  Тем,  что
своим признанием причинила тебе беспокойство, неловкость.  Я  чувствую  себя
униженной тем, что ты смущен. Но я не могла иначе. Я бессильна. Я отдана  на
милость сразившей меня болезни. Я  всегда  боялась  болезни,  того  момента,
когда стану слабой, бессильной, беспомощной и  одинокой.  Я  всегда  боялась
болезни, всегда верила, что болезнь будет самым худшим, что  может  со  мной
приключиться...
     Он молчал.
     - Знаю, - зашептала она снова, - знаю, я должна благодарить тебя за то,
что... что ты не используешь ситуации. Но я тебя не  благодарю.  И  этого  я
тоже стыжусь. Я ненавижу твое молчание, твои изумленные  глаза.  Я  ненавижу
тебя. За то, что ты молчишь. За то, что не лжешь, что  не...  И  ее  я  тоже
ненавижу, твою чародейку, я  охотно  пырнула  бы  ее  ножом  за  то,  что...
ненавижу ее. Прикажи мне уйти, Геральт. Прикажи мне уйти  отсюда.  Сама,  по
своей воле, я не могу, а  уйти  хочу,  пойти  в  город,  в  трактир...  Хочу
отомстить тебе за свой стыд, за унижение, хочу найти первого попавшегося...
     "Черт побери,  -  подумал  он,  слыша,  как  ее  голос  скачет,  словно
тряпичный  мячик,  катящийся  по  лестнице.   -   Расплачется,   обязательно
расплачется. Что делать, дьявол, что делать?"
     Державшие его руки Эсси задрожали. Девушка  отвернулась  и  разразилась
тихим, поразительно спокойным, несдерживаемым плачем.
     "Я ничего не чувствую, - отметил он с ужасом, -  ничего,  ни  малейшего
возбуждения. То, что сейчас я обниму ее, будет жест рассудочный, взвешенный,
не спонтанный. Я обниму ее, потому что знаю - так надо,  а  не  потому,  что
хочу. Я ничего не чувствую".
     Он обнял ее, она тут же  успокоилась,  отерла  слезы,  сильно  тряхнула
головой и отвернулась, чтобы он не мог видеть ее лица. А потом  прижалась  к
нему, сильно втиснув голову в грудь.
     "Немного жертвенности, - подумал он, - всего лишь немного жертвенности.
Это ее успокоит - объятия, поцелуи, тихие ласки... Она не хочет большего.  И
даже если хочет, то что? Немного жертвенности, совсем  немного...  ведь  она
красива и  заслуживает  этого...  Если  б  она  хотела  большего...  Это  ее
успокоит. Тихий, спокойный,  нежный  любовный  акт.  А  я...  Ведь  мне  все
безразлично, у меня не возникает эмоций, потому что Эсси пахнет вербеной,  а
не сиренью и крыжовником, у нее нет холодной электризующей кожи, волосы Эсси
не черное торнадо блестящих локонов, глаза Эсси прекрасные, мягкие, теплые и
синие, но они не горят холодной,  бесстрастной  фиолетовой  глубиной.  Потом
Эсси уснет, отвернет голову,  немного  приоткроет  рот.  Эсси  не  улыбнется
торжествующе. Потому что Эсси...
     Эсси - не Йеннифэр.
     И поэтому я не могу. Не могу решиться на эту каплю жертвенности".
     - Прошу тебя, Эсси, не плачь.
     - Не буду. - Она медленно отодвинулась от него. - Не буду.  Я  понимаю.
Иначе быть не может.
     Они  молчали,  сидя  рядом  на  набитом  гороховой   соломой   матраце.
Надвигался вечер.
     - Геральт, - вдруг сказала она, и голос ее дрогнул. - А может... Может,
было бы так... как с  тем  моллюском,  с  тем  дивным  подарком?  Может,  мы
все-таки нашли бы жемчужину? Позже? Спустя какое-то время?
     - Я вижу ее, -  с  трудом  проговорил  он.  -  Оправленную  в  серебро,
вставленную в серебряный цветочек с изумительными лепестками. Я вижу  ее  на
твоей шее, на серебряной цепочке, которую ты носишь так же, как я ношу  свой
медальон. Это будет твой талисман, Эсси. Талисман, который защитит  тебя  от
любого зла.
     - Мой талисман, - повторила  она,  опуская  голову.  -  Моя  жемчужина,
которую  я  оправлю  в  серебро,  с  которой  никогда  не  расстанусь.   Моя
драгоценность,  которую  я  получила  взамен.  Разве  такой  талисман  может
принести счастье?
     - Да, Эсси. Будь уверена.
     - Могу я посидеть здесь еще? С тобой?
     - Можешь.
     Надвигались сумерки, становилось все темнее, а они  сидели  на  набитом
соломой матраце в комнатке на чердаке, в которой не было  мебели,  а  только
ведро и незажженная свеча на полу в лужице застывшего воска.
     Сидели в полном молчании, в тишине, долго, очень долго. А потом  пришел
Лютик. Они слышали, как он идет, тренькает на лютне и напевает. Лютик вошел,
увидел их и не сказал ничего, ни единого слова. Эсси, тоже молча,  встала  и
вышла, не глядя на них.
     Лютик не сказал ни слова, но ведьмак видел в его глазах слова,  которые
не были произнесены.


8


     - Разумная раса, - задумчиво проговорил Агловаль,  поставив  локоть  на
поручень  кресла,  а  подбородок  положив  на  кисть   руки.   -   Подводная
цивилизация? Рыболюди на дне моря. Ступени в глубины. Геральт, ты принимаешь
меня за чертовски легковерного князя.
     Глазок, стоявшая рядом с Лютиком, гневно  фыркнула.  Лютик  недоверчиво
покрутил головой. Геральт вовсе не обратил внимания.
     - Мне безразлично, - сказал он тихо, - поверишь ты или  нет.  Просто  я
обязан предупредить. Лодка, которая  приблизится  к  Драконьим  Клыкам,  или
люди,  которые  явятся  туда  во  время  отлива,   подвергаются   опасности.
Смертельной опасности. Хочешь проверить, правда ли, хочешь рисковать -  твое
дело. Я просто предупреждаю.
     - Ха, - вдруг проговорил коморник Зелест, сидевший за спиной у Агловаля
в оконном проеме. - Если они такие же чудища, как эльфы или другие  гоблины,
то нам они не страшны. Я-то боялся, как бы это не было  что-то  похуже  или,
упасите боги, заколдованное. А по ведьмаковским словам получается,  что  это
вроде каких-то морских утопцев-плавунов... Против них есть средства.  Слышал
я, один чародей вмиг расправился с плавунами на озере  Моква.  Влил  в  воду
баррель магического фильтрата - и каюк плавунам. И следа не осталось.
     - Верно, - заметил молчавший до того Дроухард. - Следа не  осталось.  И
от лещей, значить, щук, раков и беззубок. Сгинула дажить водяная  зараза  на
дне, кою умники элодеей кличут. И засохнул, значить, ольшаник на берегах.
     - Блеск! - насмешливо проговорил Агловаль. - Благодарю за  изумительное
предложение, Зелест. Может, у тебя есть и еще какие?
     - Ну вроде правда, - коморник  сильно  покраснел,  -  магик  переборщил
малость, слишком уж крынкой размахался.  Но  мы  и  без  магиков  управимся,
князь. Ведьмак говорит, что с этими чудами можно бороться и  убить  их  тоже
можно. Стало быть, война. Как раньше. Нам не впервой, верно?  Жили  в  горах
оборотцы, где они теперь? По лесам еще валандаются дикие эльфы  и  духобабы,
но и этим вот-вот конец придет. Перебьем всех до единого. Как деды наши...
     - А жемчужины увидят только мои внуки? - поморщился  князь.  -  Слишком
долго придется ждать, Зелест.
     - Ну так-то уж паршиво не будет. Что-то мне видится... Скажем, с каждой
лодкой ловцов - две лодки  лучников.  Быстренько  научим  чудищ  уму-разуму.
Узнают, что такое страх. Верно, господин ведьмак?
     Геральт холодно посмотрел на него и ничего не ответил.
     Агловаль  повернул  голову,  демонстрируя  свой  благородный   профиль,
закусил губу. Потом, прищурясь и морща лоб, взглянул на ведьмака.
     - Ты не выполнил задания, Геральт, - сказал он. - Снова испоганил дело.
Не возражаю, ты проявил благие намерения. Но я за благие намерения не плачу.
Я плачу за результат. За эффект. А эффект, прости за определение, дерьмовый.
А посему столько ты и заработал.
     - Прелестно, благородный князь, - съехидничал Лютик.  -  Жаль,  вас  не
было там, у Драконьих Клыков. Может, мы с ведьмаком дали бы вам  возможность
встретиться с одним из тех, морских-то, с мечом  в  руке.  Может,  тогда  вы
поняли бы, в чем дело, и перестали скаредничать и препираться об оплате...
     - Как торговка базарная, - добавила Глазок.
     - Я не привык торговаться, препираться или спорить, -  спокойно  сказал
Агловаль. - Я сказал - не заплачу  ни  гроша,  Геральт.  Уговор  был  такой:
ликвидировать опасность, ликвидировать угрозу, обеспечить ловлю жемчуга  без
риска для людей. А ты? Являешься и рассказываешь нам о разумной расе со  дна
морского. Советуешь держаться подальше от того места, которое  приносит  мне
доход. Что ты сделал? Якобы убил... Скольких?
     - Не имеет значения. - Геральт слегка побледнел. -  Во  всяком  случае,
для тебя, Агловаль.
     - Именно. Тем более что доказательств нет. Если б ты принес, к примеру,
правые руки этих рыбожаб, как знать, может, и заработал бы  обычную  ставку,
какую берет мой лесник за пару волчьих ушей.
     - Ну что ж, - холодно сказал ведьмак. - Мне не остается  ничего  иного,
как распрощаться.
     - Ошибаешься, - сказал князь. - Остается кое-что еще. Постоянная работа
за вполне приличное вознаграждение и содержание. Должность и патент капитана
моей вооруженной охраны, которая с этого дня будет сопровождать  ловцов.  Не
обязательно навсегда, но достаточно  долго,  до  тех  пор,  пока  эта  якобы
разумная раса наберется ума избегать их как огня. Что скажешь?
     - Благодарю, не воспользуюсь. - Ведьмак поморщился. - Такая  работа  не
по мне. Войны с другими расами я считаю идиотизмом. Может,  это  и  отличное
развлечение для усталых и поглупевших князей. Для меня - нет.
     - Ах как гордо, - усмехнулся Агловаль. - Как благородно. Ты  отвергаешь
предложение образом, достойным короля.  Отказываешься  от  немалых  денег  с
миной богача, только что сытно пообедавшего. Геральт? Ты сегодня ел? Нет?  А
вчера?  А  позавчера?  Похоже,  у  тебя  маловато  шансов  пообедать,  очень
маловато. Даже здоровым в наше время трудно заработать, а  сейчас,  с  одной
рукой на перевязи...
     - Да как ты смеешь?! - тонко взвизгнула Глазок. -  Как  ты  смеешь  так
разговаривать с ним, Агловаль? Руку,  которую  он  носит  на  перевязи,  ему
рассадили во время выполнения твоего приказа! Ты не  можешь  быть  настолько
низким...
     - Прекрати, - сказал Геральт. - Прекрати, Эсси. Это бессмысленно.
     - Неправда! - гневно бросила она. - В этом есть  смысл.  Кто-то  должен
наконец сказать правду в глаза такому... типу, который сам себя  произвел  в
князья, воспользовавшись тем, что с ним никто не состязался за право владеть
участком скалистого побережья, и который теперь считает, будто ему разрешено
унижать других.
     Агловаль  покраснел  и  поджал  губы,  но  не  произнес  ни  слова,  не
пошевелился.
     - Да, Агловаль, - продолжала Эсси, сжимая в кулаки дрожащие  пальцы,  -
ты  рад  возможности  унизить  других,  возможности  показать  презрение   к
ведьмаку, готовому подставлять шею за деньги. Но знай, ведьмак  смеется  над
твоим презрением и твоими оскорблениями, они не производят на него  никакого
впечатления, он их даже не замечает. Нет, ведьмак не  чувствует  даже  того,
что чувствуют твои слуги и подданные, Зелест и  Дроухард,  а  они  чувствуют
стыд, глубокий, опаляющий стыд. Ведьмак не  чувствует  того,  что  мы,  я  и
Лютик, а мы чувствуем отвращение. Знаешь, Агловаль, почему?  Я  скажу  тебе.
Ведьмак знает, что он лучше, выше тебя. Достоин гораздо большего, чем ты!  И
это придает ему ту силу, которая у него есть!
     Эсси замолчала, опустила голову, но не настолько быстро, чтобы  Геральт
не успел заметить слезы, блеснувшие  в  уголке  прекрасного  глаза.  Девушка
коснулась рукой висящего на шее цветочка с серебряными лепестками, цветочка,
в середине которого сияла большая голубая жемчужина. У цветочка были изящные
филигранные лепестки, он был  изготовлен  мастерски.  Дроухард  оказался  на
высоте. Рекомендованный им ремесленник выполнил работу прекрасно. И не  взял
от них ни гроша. Дроухард заплатил за все.
     - Поэтому, якобы  благородный  князь,  -  продолжала  Глазок,  поднимая
голову, - не  ставь  себя  в  смешное  положение,  предлагая  ведьмаку  роль
наемника в  армии,  которую  ты  собираешься  поставить  против  океана.  Не
выставляй себя на осмеяние, а ведь предложение может вызвать только смех. Ты
все еще не понял? Ты можешь заплатить ведьмаку за выполнение задания, можешь
его нанять,  чтобы  он  охранял  людей  от  зла,  предупреждал  грозящую  им
опасность. Но ты не можешь ведьмака купить, не  можешь  использовать  его  в
своих целях. Потому что  ведьмак,  даже  раненый  и  голодный,  лучше  тебя.
Большего стоит. Поэтому он смеется над твоим предложением. Понял?
     - Нет, мазель Давен, - холодно произнес Агловаль. -  Не  понял.  Совсем
даже наоборот. Понимаю все меньше. Главное же, чего я уж совсем не  понимаю,
так  это  почему  я  все  еще  не  приказал  повесить   всю   вашу   троицу,
предварительно отколотив батогами и припечатав червонным железом. Вы, мазель
Давен, пытаетесь показать, будто знаете все. Так скажите, почему я этого  не
делаю?
     - Извольте, - тут же откликнулась поэтесса. - Ты, Агловаль, не  делаешь
этого,  потому  что  где-то  там,  глубоко  внутри   тебя,   тлеет   искорка
порядочности, хранятся остатки чести, еще не приглушенные спесью нувориша  и
купчишки. Внутри, Агловаль. На дне сердца. Сердца, которое, что  бы  там  ни
говорили, способно любить сирену.
     Агловаль побледнел как полотно  и  стиснул  руки  на  поручнях  кресла.
"Браво, - подумал ведьмак, - браво, Эсси, прекрасно".  Он  гордился  ею.  Но
одновременно чувствовал грусть, чудовищную грусть и раскаяние.
     - Уходите, - тихо проговорил Агловаль. - Уходите.  Идите  куда  хотите.
Оставьте меня в покое.
     - Прощай, князь, - сказала Эсси. - И на прощание  прими  добрый  совет.
Совет, который должен был бы дать тебе ведьмак, но я не хочу, чтобы он  тебе
его давал. Чтобы унижался до того, чтобы давать тебе советы. Я сделаю это за
него.
     - Слушаю.
     - Океан велик,  Агловаль!  Еще  никто  не  знает,  что  лежит  там,  за
горизонтом, если там вообще  что-нибудь  есть.  Океан  больше  любых  пущ  и
дебрей, в которые вы оттеснили эльфов. Он менее доступен, нежели какие бы то
ни было горы и ущелья, в которых вы уничтожали  оборотцев.  А  там,  на  дне
океана,  обитает  раса,  применяющая  оружие,  знающая   секреты   обработки
металлов. Стерегись, Агловаль. Если вместе с ловцами в море пойдут  лучники,
ты развяжешь войну против того, чего не знаешь. То, что ты намерен  тронуть,
может оказаться гнездом шершней. Я советую вам, оставьте им море,  ибо  море
не для вас. Вы не знаете и  никогда  не  узнаете,  куда  ведут  ступени,  по
которым спускаются к основанию Драконьих Клыков.
     - Ошибаетесь, мазель Эсси, - спокойно ответил Агловаль.  -  Мы  узнаем,
куда ведут эти ступени. Больше того, мы  спустимся  по  ним.  Проверим,  что
находится по ту сторону океана, если там вообще что-то есть.  И  вытянем  из
этого океана все, что только возможно вытянуть. А не мы, так наши внуки либо
внуки наших внуков. Вопрос времени. Да, мы сделаем  это,  даже  если  океану
придется стать красным от крови. И ты об этом  знаешь,  Эсси,  мудрая  Эсси,
пишущая хронику человечества своими балладами. Жизнь - не баллада, маленькая
бедная прекрасная поэтесса, заплутавшаяся в своих красивых словах.  Жизнь  -
это борьба. А борьбе научили  нас  именно  вот  такие,  стоящие  больше  нас
ведьмаки. Это они указали нам дорогу, они проторили ее для нас,  они  усеяли
ее трупами тех, кто был для нас, людей, помехой и препятствием, трупами тех,
кто защищал от нас этот мир. Мы, мазель Эсси, просто продолжаем эту  борьбу.
Мы, а не твои баллады, пишем историю человечества. И нам  уже  нет  нужды  в
ведьмаках, нас и без того ничто уже не удержит. Ничто.
     Эсси побледнела, дунула на прядь волос и покачала головой.
     - Ничто, Агловаль?
     - Ничто, Эсси.
     Поэтесса усмехнулась.
     Из передней долетел какой-то шум, крики, топот. В зал  вбежали  пажи  и
стражники, у самых дверей бросились на колени либо согнулись в поклонах.
     В дверях стояла Шъееназ.
     Ее светло-зеленые волосы были  искусно  завиты,  охвачены  изумительной
красоты диадемой из кораллов и жемчужин. Она была  в  платье  цвета  морской
волны с белыми, как пена, оборками. Платье было сильно  декольтировано,  так
что прелести сирены, хоть  частично  прикрытые  и  украшенные  ожерельем  из
нефритов и ляпис-лазури, по-прежнему вызывали величайшее восхищение.
     - Шъееназ... - простонал Агловаль, падая на колени. - Моя... Шъееназ...
     Сирена медленно подошла, и ее движения были мягкими и  полными  грации,
плавными, как набегающая волна.
     Она остановилась  перед  князем,  сверкнула  в  улыбке  мелкими  белыми
зубками, потом быстро подобрала платье и  подняла  подол  на  такую  высоту,
чтобы каждый мог  оценить  качество  работы  морской  волшебницы  водороски.
Геральт сглотнул. Не было сомнений: водороска знала толк в красивых ножках и
умела их делать.
     - Ох! - воскликнул Лютик. - Моя баллада... Совсем как в моей балладе...
Она обрела ради него ножки, но потеряла голос!
     - Ничего  я  не  потеряла,  -  сказала  Шъееназ  напевно  на  чистейшем
всеобщем. - Пока что. После операции я словно новая.
     - Ты говоришь на нашем языке?
     - А что, нельзя? Как твои дела, белоголовый? О,  и  твоя  любимая  тоже
здесь, Эсси Давен, если не ошибаюсь? Ты уже лучше ее знаешь или  по-прежнему
едва-едва?
     - Шъееназ... - пролепетал Агловаль, приближаясь к  ней  на  коленях.  -
Любовь моя! Моя  любимая...  единственная...  Значит,  все-таки  наконец-то!
Наконец-то, Шъееназ!
     Сирена грациозным движением подала ему руку для поцелуя.
     - Да. Я ведь тоже люблю тебя, глупышка! А  что  это  за  любовь,  когда
любящий не может иногда хоть чем-то пожертвовать?


9


     Они выехали из Бремервоорда ранним холодным утром, в тумане,  впитавшем
в себя  яркость  красного  шара  солнца,  выкатывающегося  из-за  горизонта.
Выехали втроем. Как решили раньше. Они не разговаривали об этом, не  строили
планов, просто хотели быть вместе. Какое-то время.
     Покинули каменистый мыс, распрощались с рваными  клифами  над  пляжами,
странными формациями иссеченных волнами и водоворотами  известняковых  скал.
Но, спустившись в зеленую, усеянную цветами долину Доль  Адалатте,  все  еще
слышали запах моря, гул прибоя и резкие, дикие крики чаек.
     Лютик не переставая болтал, перескакивал с темы на тему  и  практически
ни одной не заканчивал. Рассказывал о  Стране  Барса,  где  глупый,  по  его
мнению, обычай велит девушкам хранить невинность  до  самого  замужества,  о
железных птицах с острова Инис Порхет, о живой и мертвой  воде,  о  вкусе  и
удивительных свойствах сапфирного вина,  именуемого  "Черр",  о  королевских
четверяшках из Эббинга, жутких надоедливых обжорках по имени Пуцци,  Грицци,
Мицци и Хуан Пабло Вассермиллер. Рассказывал о популяризируемых  соперниками
новых  течениях  в  музыке  и  поэзии,  которые,  по  мнению  Лютика,   были
чудовищами, воспроизводящими жизненные отправления организма.
     Геральт молчал. Эсси тоже или отвечала односложно.  Ведьмак  чувствовал
на себе ее взгляд. Взгляд, которого избегал.
     Через реку Адалатте  переправились  на  пароме,  причем  тянуть  канаты
пришлось  самим,  поскольку  паромщик  пребывал  в   состоянии   патетически
опьяненной,   мертвецки-белой,   неподвижно   трясущейся,   устремленной   в
пространство бледности и не мог оторваться от подпирающего навес столба,  за
который ухватился обеими руками, и на все вопросы отвечал одним-единственным
словом, звучащим как "вург".
     Местность на другом берегу  Адалатте  понравилась  ведьмаку  -  лежащие
вдоль реки деревни были в большинстве  своем  огорожены  частоколом,  а  это
давало некоторые шансы отыскать работу.
     Когда утром поили лошадей, Глазок подошла к нему, воспользовавшись тем,
что Лютик удалился. Ведьмак не успел отойти. Она застала его врасплох.
     - Геральт, - сказала она тихонечко. - Я больше...  не  могу.  Это  выше
моих сил.
     Он пытался не смотреть ей в глаза. Она не позволяла, стояла,  поигрывая
висящей на шее голубой жемчужиной, оправленной в серебряные лепестки,  а  он
снова жалел, что перед ним нет рыбоглазого чудовища с  саблей,  укрытой  под
водой.
     - Геральт... Что-то надо делать, верно?
     Она ожидала его ответа. Его слова. Немного жертвенности. Но у  ведьмака
не было ничего такого, чем он мог бы пожертвовать, и она знала об  этом.  Он
не хотел лгать. А по правде говоря, и не мог, потому  что  не  мог  решиться
сделать ей больно.
     Положение спас Лютик, надежный Лютик, появившийся неожиданно. Лютик  со
своей безотказной тактичностью.
     - Ну конечно же! - воскликнул он и, размахнувшись, кинул в воду прутик,
которым раздвигал прибрежные  заросли  и  гигантскую  приречную  крапиву.  -
Конечно же, вы должны что-то с этим  сделать:  самое  время.  Я  не  намерен
бесконечно и безучастно наблюдать за тем, что творится между вами!  Чего  ты
от него ждешь, Куколка? Невозможного? А ты, Геральт, на  что  рассчитываешь?
На то, что Глазок прочтет твои мысли, как... Как  та,  другая?  И  что  этим
удовольствуется, а ты удобненько помолчишь, думая, будто  не  обязан  ничего
объяснять, что-либо заявлять, в чем-то отказывать? Не  обязан  раскрываться?
Сколько времени, сколько фактов вам требуется,  чтобы  понять?  И  когда  вы
хотите  понять?  Через  сколько  лет?  В  воспоминаниях?  Ведь   завтра   мы
расстанемся, черт побери! Нет, с меня довольно, боги, оба вы у меня вот  где
сидите, вот тут вот! Хорошо, послушайте, я сейчас в  орешнике  выломаю  себе
ветку и пойду на рыбалку, а вы останетесь только сами с собой. У  вас  будет
время, вы  сможете  все  друг  другу  сказать.  Так  скажите  же  себе  все,
постарайтесь понять друг друга. Это не так трудно, как кажется. А  потом,  о
боги, сделайте это. Сделай это с ним, Куколка. Сделай это с ней, Геральт,  и
будь добр. А тогда, черт побери, либо у вас все пройдет, либо...
     Лютик резко развернулся и ушел, ломая камыш и  громко  ругаясь.  Сделал
удочку из орехового прута и конского волоса и рыбачил дотемна.
     Когда он ушел, Геральт и Эсси долго стояли, взявшись за руки и опершись
о корявую вербу, наклонившуюся над глубью. Потом  ведьмак  говорил,  говорил
тихо и долго, а глаза Глазка были полны слез.
     А потом, о боги, они сделали это. Он и она.
     И все было прекрасно.


10


     На следующий день они устроили себе нечто вроде торжественного ужина. В
попавшейся на пути деревеньке Эсси и Геральт купили  освежеванного  ягненка.
Пока торговались, Лютик стащил немного чеснока, лука и моркови из огорода за
домом. Отъезжая, они еще стянули котелок с забора  за  кузней.  Котелок  был
слегка дыряв, но ведьмак заделал дыру Знаком Игни.
     Ужин имел место на поляне, в глубине леса. Костер  весело  потрескивал,
котелок  побулькивал.  Геральт   заботливо   помешивал   в   нем   палочкой,
изготовленной из ошкуренной макушки елочки. Лютик чистил лук и тер  морковь.
Глазок, которая понятия не имела о готовке, развлекала их игрой на  лютне  и
скабрезными куплетами.
     Это был прощальный ужин, потому что  утром  им  предстояло  расстаться.
Утром каждый должен был отправиться своим путем на  поиски  чего-то  такого,
что у них, вообще-то, уже было. Но не знали они, что уже обладают этим, даже
не догадывались. Не догадывались, куда приведут их дороги, по которым завтра
им предстояло отправиться. Каждому в отдельности.
     Когда они наелись, напились подаренного Дроухардом пива,  посплетничали
и посмеялись, Лютик и Эсси устроили певческое соревнование. Геральт, заложив
руки под голову, лежал на подстилке из сосновых лап и думал, что никогда  не
слышал таких прекрасных голосов и таких прекрасных баллад. Думал о Йеннифэр.
Думал и об Эсси. И было у него предчувствие, что... Под конец Глазок на пару
с Лютиком исполнили известный дуэт Цинтии и Вертверна,  прелестную  песню  о
любви, начинающуюся словами: "Немало слез я пролила..."  Геральту  казалось,
что даже деревья наклонились, слушая их.
     Потом Глазок, пахнущая вербеной, легла рядом с ним, втиснулась ему  под
руку, положила голову на  грудь,  вздохнула  два  раза  и  спокойно  уснула.
Ведьмак уснул гораздо, гораздо позже.
     Лютик,  глядя  на  угасающий  костер,  еще  долго  сидел   один,   тихо
потренькивая на лютне.
     Все началось  с  нескольких  тактов,  из  которых  сложилась  красивая,
спокойная мелодия. Стихи, соответствующие мелодии, рождались одновременно  с
нею.  Слова  вплетались  в  музыку,   застывали   в   ней,   как   мушки   в
прозрачно-золотистых кусочках янтаря.
     Баллада рассказывала о неком ведьмаке и  некой  поэтессе.  О  том,  как
ведьмак и поэтесса встретились на берегу моря, под крики чаек, как  полюбили
друг друга с первого взгляда. О том, как прекрасна и сильна была их  любовь.
О том, как ничто, даже смерть, не в состоянии было уничтожить эту  любовь  и
разлучить их.
     Лютик знал - мало кто поверит в историю, рассказанную балладой,  но  не
грустил об этом. Он знал, что баллады пишут не для того, чтобы им верили. Их
пишут для того, чтобы волновать сердца.
     Спустя  несколько  лет  Лютик  мог  бы  изменить  содержание   баллады,
написать, как все было на самом деле. Но  не  сделал  этого.  Ведь  истинная
история не взволновала бы никого. Кому хочется слушать о том, что ведьмак  и
Глазок расстались и больше уже никогда не встретились?  О  том,  что  четыре
года спустя Глазок умерла от оспы во время бушевавшей в Вызиме  эпидемии?  О
том, как он, Лютик, пронес ее на руках между сжигаемыми на кострах трупами и
похоронил далеко от города, в лесу, одинокую и спокойную, а  вместе  с  ней,
как она и просила, две вещи - ее лютню и ее голубую жемчужину. Жемчужину,  с
которой она не расставалась никогда.
     Нет, Лютик оставил первоначальную версию баллады. Но все равно так и не
спел ее. Никогда. Нигде. Никому.
     Утром, еще в темноте, к бивуаку подкрался голодный и злющий  оборотень,
но, увидев, что это Лютик, послушал немного и ушел.

14

МЕЧ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ (часть 1)
1
     На первый труп он наткнулся около полудня.
     Вид убитых редко волновал ведьмака, гораздо чаще ему доводилось глядеть
на останки совершенно равнодушно. На этот раз равнодушен он не был.
     Пареньку было лет пятнадцать. Он лежал навзничь, широко раскинув  ноги,
на губах застыло что-то вроде гримасы изумления. Несмотря  на  это,  Геральт
знал, что мальчик погиб сразу, не страдал и, скорее всего, даже не знал, что
умирает. Стрела попала в глаз, глубоко засев в затылочной кости. Стрела была
снабжена полосатыми, покрашенными желтым, маховыми перьями фазанихи, которые
торчали над метелками трав.
     Геральт осмотрелся и легко нашел то, что искал: вторую стрелу, двойника
первой, вонзившуюся в ствол сосны всего в шести шагах позади. Он  знал,  что
произошло. Мальчик не понял предупреждения, услышал свист и  удар  стрелы  о
ствол, удивился и побежал не в ту сторону, куда указывала  стрела,  велевшая
остановиться и немедленно убираться из леса. Шипящий, ядовитый  и  оперенный
свист, короткий звон наконечника, врезающегося в  дерево.  Ни  шагу  дальше,
человек, говорил этот свист и этот удар. Прочь, человек, немедленно убирайся
из Брокилона. Ты завоевал весь мир, человек,  тебя  везде  полным-полно,  ты
всюду приносишь с собой то, что именуешь современностью, эрой изменений, что
называешь прогрессом. Но нам здесь не нужен ни ты, ни твой прогресс. Нам  не
нужны перемены, которые ты несешь. Нам не нужно все то,  что  ты  приносишь.
Свист и удар. Прочь из Брокилона!
     "Прочь из Брокилона, человек, - подумал Геральт. - Не  имеет  значения,
что тебе лишь пятнадцать и ты продираешься сквозь лес, ошалев от страха,  не
в состоянии отыскать дороги домой. Не имеет значения, что тебе уже семьдесят
и надо идти за хворостом, иначе тебя за ненадобностью выгонят из халупы,  не
дадут есть. Не имеет значения, что тебе всего-то шесть лет и тебя  приманили
цветы, голубеющие на залитой солнцем поляне. Прочь  из  Брокилона!  Свист  и
удар!"
     "Раньше, - еще подумал  Геральт,  -  прежде  чем  убить,  предупреждали
дважды. Даже трижды".
     "Раньше, - подумал он, трогаясь в путь. - Раньше. Ну что ж, прогресс".
     Лес, казалось, не заслуживал дурной славы, которой пользовался  теперь.
Правда, он был чудовищно диким  и  труднопроходимым,  но  это  была  обычная
путаница  дебрей,  в  которых  каждый  просвет,  каждое   солнечное   пятно,
пробившееся  сквозь  кроны,  и  усеянные  листьями  ветви  больших  деревьев
немедленно использовались десятками молодых берез, ольх и грабов,  ежевикой,
можжевельником и папоротником, покрывающим густыми побегами хрустящий  ковер
из праха, сухих веток и поросших мхом гниющих стволов самых старых деревьев,
тех, что проиграли в борьбе, тех, которые дотянули до конца дней  своих.  Но
чаща не молчала тяжелым, зловещим молчанием, которое,  казалось  бы,  больше
соответствовало этому месту. Нет, Брокилон жил. Бренчали насекомые,  шуршали
под ногами ящерки,  бегали  радужные  жуки-бегунки,  тысячи  пауков  дергали
блестящие от капель паутинки, дятлы  разделывали  стволы  резкими  очередями
ударов, верещали сойки.
     Брокилон жил.
     Но ведьмак не дал себя обмануть.  Он  знал,  где  находится.  Помнил  о
мальчике со стрелой в глазу. Во мхе и  игольнике  замечал  белые  кости,  по
которым бегали красные муравьи.
     Он шел дальше, осторожно, но быстро. Следы были свежие. Он  рассчитывал
на то, что успеет, сумеет задержать и  вернуть  людей,  идущих  впереди.  Он
льстил себя надеждой, что еще не поздно.
     Но было уже поздно.
     Второй труп он бы  пропустил,  если  б  не  солнечный  блик  на  клинке
короткого меча, который убитый сжимал в руке. Это был взрослый мужчина.  Его
простая одежда привычного коричневого цвета говорила о низком происхождении.
Одежда, если  не  считать  пятен  крови  вокруг  двух  вонзившихся  в  грудь
наконечников стрел, была чистой и новой, значит, это не слуга.
     Геральт осмотрелся и увидел труп третьего человека, одетого  в  кожаную
куртку и короткий зеленый плащ. Земля вокруг ног убитого была раскидана, мох
и игольник разрыты до песка. Было ясно - этот человек умирал долго.
     Геральт услышал стон.
     Он  быстро  раздвинул  кусты  можжевельника,   увидел   замаскированную
глубокую яму, оставшуюся от вывороченных корней сосны. В  яме,  на  открытых
корнях, лежал крупный мужчина  с  черными  вьющимися  волосами  и  такой  же
бородой, контрастирующими  с  бледной,  прямо-таки  трупной  белизной  лица.
Светлый кафтан из оленьей кожи был красным от крови.
     Ведьмак спрыгнул в яму. Раненый открыл глаза.
     - Геральт... - простонал он. - О боги, да я сплю...
     - Фрейксенет? - изумился ведьмак. - Ты здесь?
     - Я... О-о-ох...
     - Не шевелись. - Геральт опустился рядом. - Куда ты получил? Я не  вижу
стрелы...
     - Она... прошла навылет. Я  отломил  наконечник  и  вытащил...  Слушай,
Геральт...
     - Молчи,  Фрейксенет,  захлебнешься  кровью.  У  тебя  пробито  легкое.
Дьявольщина, надо  тебя  вытащить.  Что  вы,  черт  вас  возьми,  делаете  в
Брокилоне? Это владения дриад, их  святая  святых,  отсюда  никто  живым  не
уходит. Ты знал?
     - Потом... - застонал Фрейксенет и сплюнул кровью. - Потом  расскажу...
А сейчас вытащи меня... Ох, черт! Осторожней... О-о-ох...
     - Не справлюсь. - Геральт выпрямился, осмотрелся. - Уж очень ты тяжел.
     - Тогда оставь меня, - простонал раненый, - оставь.  Что  делать...  Но
спаси ее... о боги, спаси ее..
     - Кого?
     - Княжну... Найди ее, Геральт!
     - Лежи спокойно, черт побери! Сейчас что-нибудь соображу и вытащу.
     Фрейксенет тяжело закашлялся и снова  сплюнул,  густая,  тягучая  нитка
крови повисла на бороде. Ведьмак выругался,  выбрался  из  ямы,  осмотрелся.
Нужны были два молодых деревца. Он быстро пошел к краю поляны,  где  недавно
видел охапку ольх.
     Свист и удар.
     Геральт застыл на месте. Стрела, вонзившаяся, в  ствол  на  уровне  его
головы, была оперена ястребиными перьями. Он посмотрел в сторону,  указанную
ясеневым древком, и понял, откуда стреляли. Шагах в пятидесяти была  яма  от
еще одного вывороченного дерева, ствол, выставив наружу путаницу корней, все
еще удерживал огромную кучу песчаной земли. Там чернел терновник на  границе
тени, крапленой более светлыми полосками березовых стволов.  Не  было  видно
никого, и он знал, что не увидит.
     Он поднял обе руки. Очень медленно.
     - Ceadmil! Va an Eithne maeth e Duen Canell! Essea Gwynbleidd!
     На этот раз он услышал тихий щелчок тетивы и увидел стрелу, потому  что
ее выпустили так, чтобы он ее увидел. Отвесно вверх.  Он  смотрел,  как  она
взвивается, как изменяет направление полета, как  падает  по  кривой.  И  не
пошевелился. Стрела вонзилась в мох почти вертикально в двух шагах от  него.
Почти одновременно рядом с ней воткнулась вторая, под  таким  же  углом.  Он
боялся, что следующей может уже не увидеть.
     - Maeth Eithne! - крикнул он снова. - Essea Gwynbleidd!
     - Glaeddyv vorti - голос словно дуновение ветра. Голос, не  стрела.  Он
жил. Медленно расстегнул пряжку пояса, вытащил меч, отбросил далеко от себя.
Вторая   дриада   беззвучно   появилась   из-за   охваченного   кустарниками
можжевельника ствола ели, не больше чем в десяти шагах  от  него.  Хотя  она
была маленькая и  очень  худенькая,  ствол  казался  еще  тоньше  Совершенно
непонятно, как он мог ее не заметить,  когда  она  подходила.  Возможно,  ее
маскировала одежда - не уродующая стройной  фигурки  комбинация  из  странно
сшитых лоскутков ткани множества оттенков зеленого и коричневого,  усыпанная
листьями и кусочками коры. У волос, перехваченных на лбу  черным  платочком,
был оливковый цвет, а лицо пересекали полоски, нанесенные ореховой кожурой.
     Конечно, тетива лука была натянута и дриада целилась в него.
     - Eithne... - начал он.
     - Thaess aep!
     Он послушно замолчал, стоя неподвижно и держа руки  подальше  от  тела.
Дриада не опустила лука.
     - Dunca! - крикнула она. - Braenn! Caemm vort!
     Та,  что  стреляла  первой,  выскочила  из  терновника,  пробежала   по
поваленному стволу, ловко перепрыгивая через вывороченные  корни.  Хотя  там
валялась куча сухих веток, он не слышал, чтобы хоть одна  хрустнула  под  ее
ногами. Позади, близко, он услышал тихий шорох, что-то вроде шелеста листьев
на ветру, и понял, что третья дриада стоит у него за спиной.
     Именно она, быстро выдвинувшись сбоку, подняла  его  меч.  У  нее  были
волосы цвета меда, стянутые обручем из камышины. На спине покачивался полный
колчан стрел.
     Та,  что  была  дальше  всех,  в  вывороченной  корнями   яме,   быстро
приблизилась. Ее одежда ничем не отличалась от  наряда  подруг.  На  тусклых
кирпично-рыжих волосах лежал венок, сплетенный из  клевера  и  вереска.  Она
держала лук, не натянутый, но стрела была на тетиве.
     - T'en thesse in maeth aep Eithne llev? - спросила она, подойдя  ближе.
Голос был очень мелодичный, глаза огромные и черные. - Ess' Gwynbleidd?
     - Ae... aessea... - начал он, но слова брокилонского  диалекта,  певуче
звучавшие в устах дриады, застревали у него в горле и раздражали губы. -  Вы
не говорите на всеобщем? Я не очень хорошо знаю...
     - An' vaill. Vort llinge, - прервала она.
     - Я - Гвинблейдд, Белый Волк. Госпожа Эитнэ  меня  знает.  Я  к  ней  с
поручением. Я уже бывал в Брокилоне. В Дуэн Канэлли.
     - Гвинблейдд, - кирпичноволосая прищурилась. - Vatt'ghern?
     - Да, - подтвердил он. - Ведьмак.
     Оливковая гневно фыркнула, но опустила лук. Кирпичная смотрела на  него
широко раскрытыми глазами, а ее размалеванное зелеными  полосами  лицо  было
совершенно  неподвижно,  мертво,  как  лицо  статуи.  Эта  неподвижность  не
позволяла назвать ее ни красивой, ни уродливой, вместо  этого  напрашивалась
мысль о безразличии и бездушии, если не жестокости. Геральт мысленно  укорил
себя  за  такую  оценку,  основывающуюся  на  ложном  очеловечивании  дриад.
Как-никак, а он-то должен знать,  что  она  просто  старшая  из  всех  трех.
Несмотря на кажущуюся молодость, она была гораздо, гораздо старше их.
     Они стояли молча.  Геральт  слышал,  как  Фрейксенет  стонет,  охает  и
кашляет. Кирпичная тоже не могла не слышать, но лицо ее  даже  не  дрогнуло.
Ведьмак подбоченился.
     - Там, в яме, - спокойно сказал  он,  -  лежит  раненый.  Если  ему  не
оказать помощи, он умрет.
     - Thaess aep! - Оливковая  натянула  лук,  направив  наконечник  стрелы
прямо в лицо Фрейксенету.
     - Дадите ему сдохнуть? - сказал Геральт, не повышая голоса. - Позволите
ему вот так просто, медленно захлебнуться кровью? В таком  случае  уж  лучше
его добить.
     - Заткнись! - пролаяла дриада, переходя на всеобщий, но опустила лук  и
ослабила тетиву. Вопросительно взглянула на кирпичную. Та  кивнула,  указала
на яму. Оливковая подбежала быстро и бесшелестно.
     - Я хочу увидеться с госпожой Эитнэ,  -  повторил  Геральт.  -  У  меня
поручение...
     - Она, - кирпичная указала на медовую, - проводит тебя в  Duen  Canell.
Иди.
     - Фрей... А раненый?
     Дриада взглянула на него,  прищурившись  и  продолжая  играть  стрелой,
лежащей на тетиве.
     - Не тревожься. Иди. Она тебя проводит.
     - Но...
     - Va'en vort! - обрезала она, поджав губы.
     Ведьмак пожал плечами,  повернулся  к  медноволосой,  которая  казалась
самой младшей из всей тройки. Впрочем, он мог и ошибиться. Глаза у нее  были
голубые.
     - Ну идем.
     - Да, - тихо сказала медовая. После краткого колебания она  отдала  ему
меч. - Пошли.
     - Как тебя зовут? - спросил он.
     - Заткнись.
     Она шла через чащу очень быстро, не оглядываясь.  Геральту  приходилось
прилагать массу усилий, чтобы поспевать за ней. Он знал, что  дриада  делает
это умышленно, хочет, чтобы идущий следом человек увяз в густых зарослях, со
стоном повалился бы на землю, обессиленный, неспособный к дальнейшему маршу.
Конечно, она не знала, что имеет дело с ведьмаком, а  не  с  человеком.  Она
была слишком молода, чтобы знать, что такое ведьмак.
     Девушка - Геральт уже видел, что она не чистокровная  дриада,  -  резко
остановилась, повернулась. Было видно, как под сшитой из лоскутков курткой у
нее бурно вздымается грудь и она с  трудом  сдерживается,  чтобы  не  дышать
ртом.
     - Пойдем медленнее? - улыбнувшись, предложил он.
     - Yea, - она неприязненно взглянула на него. - Aeen esseath Sidh?
     - Нет, не эльф. Как тебя зовут?
     - Браэнн, - ответила она, снова трогаясь в путь, но уже  медленнее,  не
стараясь опережать его. Они шли рядом, близко. Он чувствовал запах ее  пота,
обычного пота молодой девчонки. У пота дриад  был  запах  растертых  в  руке
листиков вербены.
     - А как тебя звали раньше?
     Она взглянула на него, губы у нее неожиданно искривились,  он  подумал,
что она или крикнет, или велит ему молчать. Но она не  сделала  ни  того  ни
другого. А помедлив, сказала:
     - Не помню.
     Геральт не очень-то поверил.
     Ей можно было дать не больше шестнадцати лет, и вряд ли она  пробыла  в
Брокилоне дольше шести-семи. Попади она сюда раньше, маленьким ребенком  или
даже грудным младенцем, в  ней  уже  невозможно  было  бы  узнать  человека.
Голубые глаза и натуральные светлые волосы случались и у дриад. Дети  дриад,
зачатые в разрешенных церковью контактах с эльфами либо  людьми,  перенимали
свойства организма исключительно от матерей,  к  тому  же  это  всегда  были
девочки. Однако невероятно редко и, как правило, в каком-то  из  последующих
поколений рождался ребенок  с  глазами  либо  волосами  неведомого  мужского
предка. Но сейчас Геральт был уверен, что у Браэнн не было и капли дриадской
крови. Впрочем, это не имело особого значения. По крови  или  не  по  крови,
теперь она была дриадой.
     - А тебя, - она искоса глянула на него, - как зовут?
     - Гвинблейдд.
     - Ну идем, Гвинблейдд, - кивнула она.
     Теперь они шли медленнее, но все же достаточно быстро. Браэнн, конечно,
знала Брокилон, один Геральт не  смог  бы  удержать  ни  темпа,  ни  нужного
направления. Браэнн проскальзывала сквозь путаницу зарослей по извивающимся,
замаскированным тропинкам, переходила  яры  и  распадки,  ловко,  словно  по
мосткам, по поваленным стволам, смело шлепала по зеленым от ряски, блестящим
площадкам трясин, на которые ведьмак не осмелился бы ступить  и  потерял  бы
часы, если не дни, чтобы обойти  их.  Присутствие  Браэнн  защищало  его  не
только от дикости леса  -  были  места,  в  которых  дриада  замедляла  шаг,
двигалась очень осторожно, ощупывая тропинку ногой и держа его за  руку.  Он
знал почему. О ловушках Брокилона ходили легенды  -  волчьи  ямы,  утыканные
заостренными  кольями,  самострелы,  падающие  деревья,  страшные  "ежи"   -
игольчатые шары на веревках, неожиданно падающие  и  очищающие  тропинки  от
чужаков. Встречались места,  в  которых  Браэнн  задерживалась  и  мелодично
свистела, а из зарослей ей отвечали тем же. Иногда  она  приостанавливалась,
держа руку на стреле в колчане,  приказывая  ему  не  шуметь,  и  напряженно
выжидала, пока то, что шелестело в чаще, удалялось.
     Как ни быстро они шли, все же пришлось  остановиться  на  ночь.  Браэнн
выбрала соответствующее место - на пригорке, на который разность  температур
приносила порывы теплого воздуха. Они  спали  на  высохшем  папоротнике,  по
обычаю дриад очень близко друг к другу. В середине ночи Браэнн  обняла  его,
крепко прижалась. И ничего больше. Он тоже обнял ее. И  ничего  больше.  Она
была дриадой. Важно было только сохранить тепло.
     На рассвете, еще почти в темноте, они двинулись дальше.


2


     Они пересекали полосы лесистых холмов, переходили низинки,  заполненные
туманом, шли через просторные травянистые поляны, через буреломы.
     Наконец Браэнн в очередной раз остановилась, осмотрелась. Казалось, она
потеряла  дорогу,   но   Геральт   знал,   что   это   невозможно.   Однако,
воспользовавшись остановкой, он присел на поваленный ствол.
     И тут услышал крик. Тонкий. Высокий. Отчаянный.
     Браэнн мгновенно упала на колени, вытянув из колчана  одновременно  две
стрелы. Одну схватила зубами, вторую  поставила  на  тетиву,  натянула  лук,
целясь вслепую, сквозь кусты, на голос.
     - Не стреляй! - крикнул он, перепрыгнул через ствол,  продрался  сквозь
заросли.
     На небольшой полянке у основания каменистого обрыва, прижавшись  спиной
к стволу засохшего граба, стояла маленькая  девчушка  в  серой  курточке.  В
каких-нибудь пяти шагах от нее, медленно раздвигая траву, что-то  двигалось.
В этом темно-коричневом "что-то" было  около  двух  сажен  длины.  В  первое
мгновение Геральт подумал,  что  это  змея.  Но  увидел  желтые,  подвижные,
крючкообразные конечности, плоские сегменты длинного туловища и понял  -  не
змея. Гораздо хуже.
     Прижавшись к стволу, девчушка  тонко  пискнула.  Гигантская  многоножка
приподняла над травой длинные дрожащие сяжки, ловила ими запах и тепло.
     - Не двигайся! - рявкнул ведьмак  и  топнул,  чтобы  привлечь  внимание
сколопендроморфа. Но многоножка  не  отреагировала,  она  уже  учуяла  запах
близкой жертвы. Чудовище пошевелило конечностями, свернулось  буквою  "S"  и
двинулось вперед. Его ярко-желтые  лапы  равномерно,  словно  весла  галеры,
мелькали в траве.
     - Yghern! - крикнула Браэнн.
     Геральт двумя прыжками влетел на поляну,  на  бегу  выхватывая  меч  из
ножен на спине, с размаху бедром ударил  окаменевшую  под  деревом  девочку,
откинув ее в сторону, в кусты ежевики. Сколопендроморф зашелестел  в  траве,
задробил конечностями и кинулся на него, подняв передние сегменты  и  клацая
челюстями, блестящими от покрывающего их яда. Геральт  заплясал,  перескочил
через плоское туловище и с полуоборота рубанул мечом, целясь в  незащищенное
место между броневыми плитками на туловище. Однако чудовище оказалось  очень
прытким, меч ударил в хитиновый панцирь, не разрубив его,  -  толстый  ковер
мха  самортизировал  удар.  Геральт   отскочил,   но   недостаточно   ловко.
Сколопендроморф с чудовищной силой обернул заднюю часть тела вокруг его ног.
Ведьмак упал, перевернулся и попытался вырваться. Безуспешно.
     Многоножка выгнулась и  развернулась  так,  чтобы  дотянуться  до  него
челюстями, при этом резко заскребла когтями о дерево, проползла по  нему.  В
этот момент над головой  Геральта  просвистела  стрела,  с  хрустом  пробила
панцирь существа и пригвоздила его к  стволу.  Многоножка  свилась,  сломала
стрелу и освободилась, но тут же в нее угодили  еще  два  снаряда.  Ведьмак,
ударом ноги откинув от себя трепещущие останки, отскочил в сторону.
     Браэнн, стоя на коленях, била из лука в невероятном темпе,  всаживая  в
сколопендроморфа   стрелу   за   стрелой.   Многоножка   ломала   стрелы   и
освобождалась,  но  новая  стрела  снова  прибивала  ее  к  стволу.  Плоская
блестящая темно-рыжая голова существа металась из стороны в сторону, щелкала
челюстями в тех местах, куда попадали стрелы, бездумно пытаясь дотянуться до
разящего ее врага.
     Геральт  подскочил  сбоку  и,  широко  размахнувшись,  рубанул   мечом,
закончив борьбу одним ударом. Дерево сыграло роль палаческой плахи.  Браэнн,
не опуская лука, медленно подошла, пхнула извивающееся в траве, перебирающее
конечностями тело, плюнула на него.
     - Благодарю, -  сказал  ведьмак,  давя  отрубленную  голову  многоножки
ударами каблука.
     - Чего?
     - Ты спасла мне жизнь.
     Дриада взглянула на него. В этом  взгляде  не  было  ни  понимания,  ни
эмоций.
     - Yghern, - сказала она, пнув  ботинком  свернувшееся  туловище.  -  Он
поломал мне шипы.
     - Ты спасла жизнь мне и вон той маленькой дриаде, - повторил Геральт. -
Черт возьми, где она?
     Браэнн ловко раздвинула кусты ежевики, просунула  руку  меж  игольчатых
ветвей.
     - Так я и думала, - сказала она, вытаскивая из кустов девчушку в  серой
курточке. - Глянь сам, Гвинблейдд.
     Это не была дриада. Это не  был  ни  эльф,  ни  пак,  ни  сильфида  или
низушек. Это было обыкновеннейшее на свете  дитя  человеческое.  Девочка.  В
центре  Брокилона,  самом  наинеобычнейшем  месте   для   самых   обычнейших
человеческих детенышей.
     У нее были светлые, мышино-серые  волосы  и  огромные,  ядовито-зеленые
глаза. Ей было не больше десяти лет.
     - Ты кто? - спросил Геральт. - Откуда ты тут взялась?
     Она не ответила. "Где-то я ее уже видел, - подумал он. -  Где-то  я  ее
уже однажды видел. Ее или кого-то, страшно на нее похожего".
     - Не бойся, - неуверенно сказал он.
     - А я и не боюсь, - невнятно буркнула она. У нее явно был насморк.
     - Сматываемся отсюда, - неожиданно проговорила Браэнн,  оглядываясь.  -
Там, где есть один игерн, жди другого. А у меня осталось мало шипов.
     Девочка взглянула  на  нее,  раскрыла  рот,  отерла  мордашку  обратной
стороной ладони, размазывая пыль.
     - Кто ты, черт побери? -  наклонившись,  повторил  Геральт.  -  Что  ты
делаешь в Бро... В этом лесу? Как сюда попала?
     Девочка опустила голову и шмыгнула носом.
     - Оглохла? Я спрашиваю, кто ты? Как тебя зовут?
     - Цири, - хлюпнула она.
     Геральт повернулся. Браэнн, рассматривая лук, глядела на него.
     - Слушай, Браэнн...
     - Чего?
     - Неужели возможно... неужели возможно... чтобы она... удрала от вас из
Дуэн Канэлли?
     - Чего?
     - Не прикидывайся идиоткой, - вспылил он. - Я знаю,  что  вы  похищаете
девочек. А ты сама, что, в Брокилон с неба свалилась? Я спрашиваю,  возможно
ли это...
     - Нет, - отрезала дриада. - Я ее никогда в глаза не видела.
     Геральт внимательно рассмотрел девочку. Ее пепельно-серые  волосы  были
растрепаны, полны иголок и листиков, но пахли чистотой, не дымом, не  хлевом
или жиром. Руки, хоть невероятно  грязные,  были  маленькие  и  нежные,  без
шрамов и синяков. Мальчишеская одежда, курточка с красным капюшоном ни о чем
не говорили, но высокие сапожки были изготовлены из мягкой дорогой  телячьей
кожи. Нет, это  наверняка  не  деревенский  ребенок.  "Фрейксенет,  -  вдруг
подумал Геральт. - Ее искал Фрейксенет. За ней пошел в Брокилон".
     - Откуда ты, спрашиваю, малявка?
     - Как ты разговариваешь со мной! -  Девчушка  гордо  подняла  голову  и
топнула ножкой. Мягкий мох свел на нет эффект этого движения.
     - Ха, - сказал ведьмак и усмехнулся.  -  И  верно,  княжна.  Во  всяком
случае, судя по разговору, потому что вид у тебя никудышный. Ты из  Вердэна,
верно? Знаешь, что тебя ищут? Не волнуйся,  я  отведу  тебя  домой.  Слушай,
Браэнн...
     Стоило  ему  отвернуться,  как  девчонка  моментально  развернулась   и
кинулась бегом через лес по пологому склону холма.
     - Bloede  turd!  -  воскликнула  дриада,  потянувшись  к   колчану.   -
Caemm'ere!
     Девочка,  спотыкаясь,  мчалась  напрямую  сквозь  лес,  хрустя   сухими
ветками.
     - Стой! - крикнул Геральт. - Куда ты, зараза!
     Браэнн мгновенно натянула  лук.  Стрела  ядовито  засвистела,  летя  по
плоской параболе, наконечник со звоном  врезался  в  ствол,  чуть  не  задев
волосы беглянки. Малышка сгорбилась и припала к земле.
     - Ты, чертова идиотка! - крикнул ведьмак, приближаясь к дриаде.
     Браэнн ловко вытянула из колчана вторую стрелу.
     - Ты же могла ее убить!
     - Это Брокилон! - гордо проговорила она.
     - А это ребенок!
     - Ну и что?
     Он взглянул на стрелу. На ней были полосатые перья из  маховых  крыльев
фазанихи, покрашенные желтым  в  отваре  коры.  Он  не  произнес  ни  слова.
Повернулся и быстро пошел в лес.
     Девочка лежала под деревом, съежившись, осторожно  приподняв  голову  и
глядя на стрелу, торчащую в стволе. Услышав его шаги, она вскочила,  но  он,
прыгнув, поймал ее и схватил за  красный  капюшон  курточки.  Она  повернула
голову и взглянула на него, потом на руку, державшую  капюшон.  Он  отпустил
ее.
     - Почему ты убежала?
     - А тебе-то что? - хлюпнула она носом. - Оставь меня, ты... ты...
     - Глупая девчонка,  -  зло  зашипел  он.  -  Это  Брокилон.  Тебе  мало
сороконожки? Одна ты в здешнем лесу не дотянешь и до утра. Ты еще не поняла?
     - Не прикасайся ко мне! - взвизгнула  она.  -  Ты,  холоп,  ты...  Я  -
княжна, не думай! Понял?
     - Ты глупая малявка.
     - Я княжна!
     - Княжны одни по лесу не гуляют. У княжен бывают чистые носы.
     - Я велю отрубить тебе голову! И ей тоже! - Девочка вытерла нос ладонью
и враждебно взглянула на подходившую дриаду. Браэнн рассмеялась.
     - Ну хорошо, хватит вопить, - прервал ведьмак.  -  Почему  ты  убежала,
княжна? И куда? И чего боишься?
     Она молчала, потягивая носом.
     - Ну ладно, твое дело, -  он  подмигнул  дриаде.  -  Мы  пошли.  Хочешь
остаться в лесу одна - твоя воля. Но в другой раз,  когда  на  тебя  нападет
игерн, не ори. Княжнам это не подобает.  Княжны  умирают,  даже  не  пикнув,
предварительно, конечно, вытерев нос дочиста. Пошли,  Браэнн.  Прощай,  ваше
высочество.
     - По... погоди...
     - Ну?
     - Я пойду с вами.
     - Ты окажешь нам великую честь. Верно, Браэнн?
     - Но ведь ты не отведешь меня обратно к Кистрину. Клянешься?
     - Кто такой... - начал он. -  А,  черт!  Кистрин?  Князь  Кистрин?  Сын
короля Эрвилла из Вердэна?
     Девочка надула маленькие губки, шмыгнула носом и отвернулась.
     - Хватит играться, - угрюмо бросила Браэнн. - Идем.
     - Сейчас, сейчас, - выпрямился ведьмак и глянул  на  дриаду  сверху.  -
Планы немного меняются, прекрасная моя лучница.
     - Чего? - подняла брови Браэнн.
     - Госпожа Эитнэ подождет. Надо отвести девчонку домой. В Вердэн.
     Дриада прищурилась и потянулась к колчану.
     - Никуда вы не пойдете. Ни ты, ни она.
     - Осторожней, Браэнн, - скверно усмехнувшись, сказал ведьмак.  -  Я  не
мальчик, которому  ты  вчера  из  засады  всадила  стрелу  в  глаз.  Я  умею
защищаться.
     - Bloede arss! - прошипела она, поднимая лук. - Ты идешь в Duen Canell,
она тоже! Не в Вердэн!
     - Нет! Не в Вердэн!  -  Пепельноволосая  девочка  прильнула  к  дриаде,
прижалась к ее худенькому бедру. - Я с тобой! А он пусть идет в Вердэн один,
к глупому Кистрину, если ему так хочется!
     Браэнн даже не взглянула на нее. Она не сводила глаз с Геральта, но лук
опустила.
     - 'Ss turd! - сплюнула она ему под  ноги.  -  Да!  А,  иди  куда  глаза
глядят! Посмотрим, сумеешь ли. Сдохнешь, прежде чем выберешься из Брокилона.
     "Она права, - подумал Геральт. - Шансов никаких. Без нее и из Брокилона
не выйду, и до Дуэн Канэлли не дойду. Что делать, посмотрим, может,  удастся
убедить Эитнэ".
     - Ну Браэнн, - проговорил он примирительно и  улыбнулся.  -  Не  злись,
красавица. Хорошо, пусть будет по-твоему. Пошли вместе  в  Дуэн  Канэлли.  К
госпоже Эитнэ.
     Дриада буркнула что-то себе под нос и сняла стрелу с тетивы.
     - Тогда пошли, - сказала она, поправляя повязку  на  волосах.  -  Много
времени потеряли.
     - О-о-о, - простонала девочка, сделав шаг.
     - В чем дело?
     - Что-то... с ногой.
     - Погоди, Браэнн! Иди, малышня, возьму на плечи.
     Она была тепленькая и пахла мокрым воробушком.
     - Как тебя зовут-то, княжна? Запамятовал.
     - Цири.
     - А где твои владения, позволь спросить?
     - Не скажу, - буркнула она. - Не скажу, и все тут.
     - Ну что ж, переживу. Не вертись и не чихай мне в ухо. Что ты делаешь в
Брокилоне? Потерялась? Заблудилась?
     - Как же! Я никогда не блужу... блудю...
     - Не вертись. Сбежала от Кистрина?  Из  замка  Настрог?  До  или  после
обручения?
     - Откуда ты знаешь? - Она снова чихнула.
     - Я, понимаешь ли, невероятно умный. Почему убежала именно в  Брокилон?
Что, не было направлений побезопасней?
     - Глупый конь понес.
     - Лжешь, княжна. При твоей-то фигуре ты могла забраться  самое  большее
на кота. К тому же ласкового.
     - Ехал Марк. Оруженосец рыцаря Воймира. А в лесу  конь  упал  и  сломал
ногу. И мы потерялись.
     - Ты же сказала, что с тобой такого не случается.
     - Так ведь заблудился же он, а не я. Был туман. И мы потерялись.
     "Потерялись, - подумал Геральт. -  Бедный  оруженосец  рыцаря  Воймира,
которому выпало счастье наткнуться на Браэнн и ее спутниц. Сопляк, вероятно,
не знающий  женщин,  помогает  сбежать  зеленоглазой  соплячке,  потому  что
наслушался  рыцарских  россказней  о  девицах,  принуждаемых  к  замужеству.
Помогает бежать для того, чтобы пасть от крашеной стрелы  дриады,  вероятно,
не знавшей мужчин. Но уже умеющей убивать".
     - Я спросил, ты сбежала из замка Настрог до или после обручения?
     - Сбежала, и все тут, тебе-то какое дело, - проворчала Цири. -  Бабушка
сказала, что я должна туда поехать и познакомиться с этим Кистрином.  Только
познакомиться. А его отец, этот брюхатый король...
     - Эрвилл...
     - ...сразу: обручаться - и точка. А я  его  не  хочу.  Этого  Кистрина.
Бабушка сказала...
     - Так тебе противен князь Кистрин?
     - Я не хочу его, - гордо сообщила Цири, музыкально потянув носом. -  Он
толстый, глупый и у него скверно пахнет изо рта. Прежде чем я туда  поехала,
мне показали портретик. А на портретике он толстым не был. Не хочу я  такого
мужа. И вообще - не хочу я никакого мужа.
     - Цири, - неуверенно проговорил ведьмак, - Кистрин еще ребенок,  как  и
ты. Через несколько лет из него может получиться вполне приятный юноша.
     - Ну так пусть мне пришлют другой  портретик  через  несколько  лет,  -
фыркнула она. - И ему тоже. Потому как  он  сказал  мне,  что  на  портрете,
который ему показали, я  была  гораздо  красивее.  И  признался,  что  любит
Альвину, фрейлину двора, и хочет быть ее рыцарем. Видишь? Он меня не  хочет,
и я его не хочу. Так зачем же обручаться?
     - Цири, - проворчал ведьмак. - Он - князь, ты - княжна. Князья и княжны
женятся именно так, а не иначе. Таков обычай.
     - Ты говоришь, как все они. Думаешь, если я  маленькая,  то  мне  можно
наврать?
     - Я не вру.
     - Врешь.
     Геральт  замолчал.  Браэнн,  шедшая  впереди,  оглянулась,  удивленная,
вероятно, тишиной. Пожав плечами, пошла дальше.
     - Куда мы идем? - угрюмо спросила Цири. - Я желаю знать!
     Геральт молчал.
     - Отвечай, когда тебя спрашивают! - проговорила она грозно,  подтвердив
приказ громким хлюпаньем забитого вконец носа. - Ты знаешь,  кто...  кто  на
тебе сидит?
     Он не отреагировал.
     - Отвечай, не то укушу за ухо! - крикнула она.
     Ведьмаку это надоело. Он стащил  девчонку  с  закорков  и  поставил  на
землю.
     - Слушай, ты, сопливка, - сказал он резко, расстегивая пряжку ремня.  -
Сейчас я положу тебя на колено, стяну трусики  и  всыплю  по  попке  ремнем.
Никто меня не удержит, потому что здесь не королевский двор,  а  я  тебе  не
придворный и не слуга. Сразу пожалеешь, что не осталась в Настроге. Поймешь,
что лучше быть княжной, нежели потерявшейся в  лесу  соплячкой.  Потому  что
княжна - ты права - может вести себя несносно. И даже тогда княжну никто  не
посмеет отстегать по попке ремнем, разве что князь. Лично.
     Цири скорчилась и несколько раз  шмыгнула  носом.  Браэнн,  опершись  о
дерево, равнодушно глядела на них.
     - Ну как? - спросил ведьмак, накручивая ремень на руку. - Будешь  вести
себя прилично и достойно? Если  нет,  приступаем  к  порке  ее  королевского
высочества. Ну? Да или нет?
     Девочка захлюпала и зашмыгала носом, потом поспешно  кивнула  несколько
раз.
     - Будешь себя вести прилично, княжна?
     - Буду, - буркнула она.
     - Скоро стемнеет, - проговорила дриада. - Пошли, Гвинблейдд.
     Лес поредел. Они шли  через  песчанистые  молодняки,  через  вересковые
заросли, через затянутые  мглой  луга,  на  которых  паслись  стада  оленей.
Становилось все холодней.
     - Благородный  господин...  -  проговорила  Цири  после  очень  долгого
молчания.
     - Меня зовут Геральт. В чем дело?
     - Я ужасненько хочу есть.
     - Сейчас остановимся. Скоро стемнеет.
     - Я не выдержу, - захныкала она. - Я не ела с...
     - Не канючь. - Он полез в  мешок,  вытащил  кусок  солонины,  небольшой
кружок сыра и два яблока. - Получай.
     - Что это такое, то, желтое?
     - Солонина.
     - Я это есть не стану, - буркнула она.
     - Ну и прекрасно, - сказал он невнятно, засовывая  солонину  в  рот.  -
Съешь сыр. И яблоко. Одно.
     - Почему одно?
     - Не крутись. Съешь оба.
     - Геральт?
     - Э?
     - Благодарю.
     - Не за что. Ешь на здоровье.
     - Я не... Я не за  это.  За  это  тоже,  но...  Ты  спас  меня  от  той
тысяченожки... Бррр... Я чуть было не умерла со страху...
     - Чуть не умерла, - серьезно подтвердил он и при этом подумал: "Чуть не
умерла исключительно болезненным и мерзостным образом". - А  благодарить  ты
должна Браэнн.
     - Кто она?
     - Дриада.
     - Духобаба?
     - Да.
     - Так она нас... Они похищают детей?! Она нас похитила?
     - Э-э-э, ты же не ребенок.
     - А почему она так странно разговаривает?
     - Говорит как говорит. Разве это важно? Важно,  как  она  стреляет.  Не
забудь ее поблагодарить, когда остановимся.
     - Не забуду, - она засопела.
     - Не вертись, княжна, будущая княгиня Вердэна.
     - Не буду я, - буркнула она, - никакой княгиней.
     - Хорошо, хорошо. Не будешь княгиней. Станешь хомячком и будешь жить  в
норке.
     - Неправда! Ничего ты не знаешь!
     - Не пищи мне в ухо. И не забывай о ремне!
     - Я не буду княгиней. Я буду...
     - Ну? Кем?
     - Секрет.
     - Ах вот оно  что.  Секрет.  Прелестно.  -  Он  поднял  голову.  -  Что
случилось, Браэнн?
     Дриада остановилась, пожала плечами, поглядела на небо.
     - Я устала, - сказала она мягко. - И  ты,  наверно,  устал  тащить  ее,
Гвинблейдд. Тут остановимся. Сейчас стемнеет.


3


     - Цири?
     - У? - Она потянула носом, шелестя веточками, на которых лежала.
     - Не холодно?
     - Нет,  -  вздохнула  она.  -  Сегодня  тепло.  Вот  вчера...  Вчера  я
ужасненько замерзла, ой-ей.
     - ЧуднО, - заметила Браэнн, расслабляя ремешки длинных мягких сапожков.
- Такая малышка, а так далеко в лес зашла. И мимо дозорных прошла,  и  через
мочагу прошла, и через чащобу. Крепкая, здоровая и  храбрая.  Она  взаправду
годится... Годится нам.
     Геральт быстро взглянул на дриаду, на ее блестящие в  полумраке  глаза.
Браэнн оперлась спиной о дерево, сняла повязку, рассыпала  волосы  движением
головы.
     - Она вошла  в  Брокилон,  -  проговорила  тихо,  упреждая  комментарии
Геральта. - Она наша, Гвинблейдд. Мы идем в Duen Canell.
     - Госпожа Эитнэ решит, - кисло  улыбнулся  ведьмак,  понимая  в  то  же
время, что Браэнн права.
     "Обидно, - подумал он, глядя на вертящуюся на зеленой постели  девочку.
- Такая бойкая малышка. Где я ее уже видел?  Неважно.  Но  обидно.  Мир  так
велик и так прекрасен. А ее миром будет всего лишь Брокилон, до  конца  дней
ее. Быть может, немногих дней. Может, только до того дня, когда она упадет в
папоротники под свист стрел и крики, погибнет в бессмысленной бойне  за  лес
на стороне тех, кому суждено проиграть. Суждено. Рано или поздно".
     - Цири?
     - А?
     - Где живут твои родители?
     - У меня нет родителей, - потянула она носом. -  Они  утонули  в  море,
когда я была маленькой.
     "Так, - подумал он, -  это  многое  объясняет.  Княжна,  дитя  покойной
княжеской пары. Кто знает, не третья ли дочь после четырех  сыновей.  Титул,
практически значащий меньше, чем титул камергера или  конюшего.  Болтающееся
при дворе пепельноволосое и зеленоглазое нечто, которое  надобно  как  можно
скорее пристроить, выдать замуж.  Как  можно  скорее,  пока  она  не  успела
созреть и превратиться в маленькую женщину, грозящую скандалом,  мезальянсом
или инцестом, что вовсе не так уж и сложно в общей дворцовой спальне".
     Ее бегство не удивляло ведьмака. Он уже не раз сталкивался с княжнами и
даже королевами, таскавшимися с труппами бродячих  актеров  и  радовавшихся,
что им удалось сбежать от дряхлых, но все еще жаждущих потомка  королей.  Он
видывал принцев, предпочитавших неверную судьбу наемника  подысканной  отцом
хромой или рябой принцессе, застарелое или сомнительное  девичество  которой
должно было стать ценой союза и династического родства.
     Он прилег рядом с девочкой, укрыл ее курткой.
     - Спи. Спи, сиротинушка.
     - Как  же!  -  проворчала  она.  -  Я  княжна,  а  никакая  не   эта...
сиротинушка. И у меня есть бабушка. Моя бабушка - королева,  не  думай.  Вот
скажу, что ты хотел меня вздуть ремнем, так моя бабушка  велит  тебе  голову
отрубить. Вот увидишь тогда.
     - Ужасно! Цири, смилостивься!
     - Как же, жди!
     - Но ведь ты добрая девочка. Когда голову отрубают, это ужасно  больно.
Ну обещай, что ничего не скажешь.
     - Скажу!
     - Цири!
     - Скажу, скажу, скажу! Испугался, да?
     - Страшно. Знаешь, Цири, когда человеку отрубают голову, от этого можно
умереть.
     - Смеешься?
     - Как я смею!
     - Сразу перестанешь смеяться! С моей бабушкой шутки плохи,  как  топнет
ногой, так самые храбрые воины и рыцари падают перед ней на колени,  я  сама
видела. А если кто непослушный, то ррраз - и головы нет.
     - Страшно. Цири?
     - А?
     - Пожалуй, тебе голову... отрубят.
     - Мне?
     - Угу. Ведь твоя бабушка-королева договорилась  о  твоем  замужестве  с
Кистрином и послала тебя в Вердэн в Настрог. Ты была непослушной. Как только
вернешься... Ррраз! И нет головы.
     Девочка  замолчала,  перестала  даже  крутиться.  Он  слышал,  как  она
чмокает, грызя верхнюю губу зубками, как хлюпает носом.
     - Неправда, - сказала она наконец. - Бабушка не позволит  отрубить  мне
голову, потому что... Потому что  это  моя  бабушка,  разве  нет?  Ну  самое
большее получу по...
     - Так,  -  засмеялся  Геральт.  -  С  бабушкой  шутки  плохи?  Ты   уже
познакомилась с розгами?
     Цири гневно фыркнула.
     - Знаешь что? - предложил он. - Мы, пожалуй, скажем бабушке, что я тебя
уже вздул, а дважды за одно и то же наказывать нельзя. Договорились?
     - Думаешь, больно умный? - Цири приподнялась на локте, шелестя ветками.
- Если бабушка узнает, что ты меня  побил,  тут  уж  голову  тебе  наверняка
отрубят!
     - Стало быть, тебе все-таки жалко моей головы?
     Девочка замолчала, снова потянула носом.
     - Геральт?
     - Что, Цири?
     - Бабушка знает, что  я  должна  вернуться.  Я  не  могу  быть  никакой
княгиней или женой этого глупого Кистрина. Я должна вернуться, и все тут.
     "Должна, - подумал он. - Увы, это не зависит ни от тебя,  ни  от  твоей
бабки.  А  только  от  настроения  старой  Эитнэ.  И  от  моих  способностей
убеждать".
     - Бабушка это знает, - продолжала Цири.  -  Потому  что  я...  Геральт,
поклянись, что никому не скажешь. Это страшная  тайна.  Ужасненькая,  говорю
тебе. Поклянись.
     - Клянусь.
     - Тогда скажу. Моя мама была волшебница, не думай. И мой папа тоже  был
заколдован. Все это рассказала мне одна няня, а когда бабушка узнала, то был
страшный скандал. Потому что я, понимаешь, предназначена.
     - Чему?
     - Не знаю, - возбужденно проговорила Цири. - Но  я  предназначена.  Так
говорила няня. А бабушка сказала, что не  позволит,  что  скорее  весь  этот
хоррел...  хоррерный  замок  рухнет.  Понял?  А  няня  сказала,  что  против
Предназначения ничего, ну прям совсем ничегошеньки не поможет. Ха!  А  потом
няня плакала, а бабушка кричала. Видишь? Я предназначена. И не буду я  женой
глупого Кистрина. Геральт?
     - Спи. - Он зевнул так, что хрустнула челюсть. - Спи, Цири.
     - Расскажи мне сказку.
     - Что-о?
     - Сказку мне расскажи, - фыркнула она. - Как  же  я  усну  без  сказки?
Давай, давай!
     - Не знаю я, черт побери, никаких сказок. Спи.
     - Не лги. Знаешь. Когда был маленький, то что,  тебе  никто  сказок  не
рассказывал? Ты чего смеешься?
     - Ничего. Так, вспомнил кое-что.
     - Ага! Вот видишь! Ну так расскажи.
     - Что?
     - Сказку.
     Он  снова  засмеялся,  подложил  руки  под  голову,  глядя  на  звезды,
помигивающие из-за ветвей над их головами.
     - Жил-был... кот, - начал он. - Такой  обычный,  полосатый  мышелов.  И
однажды этот кот пошел один-одинешенек  на  дальнюю  прогулку  в  страшенный
темный лес. Ну шел он, шел... шел... шел...
     - Ты не думай, - проворчала Цири, прижимаясь к  нему,  -  что  я  усну,
прежде чем он дойдет.
     - Тихо, малышня. Да... Шел он, значит, шел и встретил лису. Рыжую лису.
     Браэнн вздохнула и легла рядом с ведьмаком,  по  другую  сторону,  тоже
легонько прижавшись к нему.
     - Ну, - Цири потянула носом. - Рассказывай же, что было дальше.
     - Посмотрела лиса на кота. Кто ты? -  спрашивает.  Кот  отвечает:  кот.
Ха-ха, сказала лиса, и не боишься ты, кот, один-то по лесу бродить?  А  если
вдруг король отправится на охоту, то  как?  С  собаками,  с  загонщиками  на
конях? Говорю тебе, кот, говорит лиса, охота - это страшная беда для  таких,
как ты и я. У тебя шубка, у меня шубка, ловчие никогда не пропускают  таких,
как мы, потому что у ловчих есть невесты и любовницы, а у тех лапки  мерзнут
и шеи, вот и делают из нас воротники и муфты этим девчонкам.
     - Что такое муфты? - спросила Цири.
     - Не прерывай! И добавила лиса: я, кот, знаю,  как  их  перехитрить,  у
меня против таких охотников тысяча двести восемьдесят шесть способов,  такая
я хитрая. А у тебя, кот, сколько способов против ловчих?
     - Ах какая прекрасная сказка, - сказала Цири, прижимаясь к ведьмаку еще
крепче. - Ну рассказывай же, что ей кот-то?
     - Ага, - шепнула с другой стороны Браэнн. - Кот-то чего?
     Ведьмак повернул голову. Глаза дриады блестели, рот был  полуоткрыт,  и
язычком она облизывала губы. "Ясно, - подумал он. - Маленькие дриады тоскуют
по сказкам. Как и маленькие ведьмаки. Потому что и тем и  другим  редко  кто
рассказывает сказки на сон грядущий. Маленькие дриады засыпают,  вслушиваясь
в шум деревьев. Маленькие ведьмаки засыпают, вслушиваясь в боль мышц. У  нас
тоже горели глаза, как у Браэнн, когда мы слушали  сказки  Весемира  там,  в
Каэр Морхене... Но это было давно... Так давно..."
     - Ну, - не выдержала Цири. - Что дальше?
     - А кот в ответ: у меня нет никаких способов. Я умею только одно - шмыг
на дерево. Этого достаточно, как ты думаешь? Ну лиса в смех. Эх, говорит, ну
и глупец же ты. Задирай свой полосатый хвост  и  удирай  быстрее,  погибнешь
здесь, если тебя ловцы окружат. И вдруг тут ни с того ни с сего как затрубят
рога! Да как выскочат из кустов охотники! Увидели кота с лисой - и на них!
     - Ой-ей, - хлюпнула носом Цири, а дриада резко пошевелилась.
     - Тише. И ну кричать да верещать, давайте, орут, сдерем с них шкуры! На
муфты их, на муфты! И начали травить собаками лису и кота.  А  кот  шмыг  на
дерево, по-кошачьи. На самую макушку. А собаки лису  цап!  Не  успела  рыжая
воспользоваться  ни  одним  из  своих  хитрых  способов,  как,  глянь,   уже
превратилась в воротник. А кот с макушки дерева намяукал и нафыркал на  этих
охотников, и они ничего  не  могли  ему  сделать,  потому  что  дерево  было
высокое, ну прямо до неба. Постояли они внизу, постояли,  побранились  да  и
ушли ни с чем. И тогда кот слез с дерева и спокойно вернулся домой.
     - И что дальше?
     - А ничего. Тут и сказке конец.
     - А мораль? - спросила Цири. - У сказок  всегда  бывает  мораль,  разве
нет?
     - Чего? - отозвалась Браэнн, сильнее прижимаясь к Геральту. - Что такое
мораль?
     - У хорошей сказки, всегда бывает мораль, а  у  плохой  нет  морали,  -
проговорила Цири убежденно и при этом в который раз хлюпнула носом.
     - Это была хорошая, - зевнула дриада. - Значит,  у  нее  есть  то,  что
должно быть. Надобно было, кроха, перед игерном на  дерево  лезть,  как  тот
умный котяра. Не размышлять, а сразу - пшшш - на  дерево.  Вот  тебе  и  вся
мораль. Выжить! Не даться!
     Геральт тихо засмеялся.
     - В  дворцовом  парке  деревьев  не  было,  Цири?  В  Настроге?  Вместо
Брокилона могла бы влезть на дерево и сидеть там, на самой макушке,  пока  у
Кистрина не прошла бы охота жениться.
     - Смеешься?
     - Ага.
     - Тогда знаешь что? Не люблю тебя.
     - Это ужасно, Цири. Ты поразила меня в самое сердце.
     - Знаю, - поддакнула  она  серьезно,  потянув  носом,  а  потом  крепко
прижалась к нему.
     - Спи спокойно, Цири,  -  проворчал  он,  вдыхая  ее  милый  воробьиный
аромат. - Спи спокойно, девочка. Спокойной ночи, Браэнн.
     - Dearme, Gwynbleidd.
     Брокилон шумел над их головами миллиардами ветвей и сотнями  миллиардов
листьев.

15

МЕЧ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ (часть 2)
4
     На следующий день они  добрались  до  Деревьев.  Браэнн  опустилась  на
колени, наклонила голову. Геральт почувствовал, что должен  сделать  то  же.
Цири удивленно вздохнула.
     Деревья - в основном дубы, тисы и гикори - были по  нескольку  сажен  в
обхвате. Определить их высоту было невозможно, так далеко в небо уходили  их
кроны. Даже те места, где могучие, искривленные корни  переходили  в  ровный
ствол, возвышались далеко над их головами. Здесь можно было идти  быстрее  -
гиганты росли редко, а в их тени не  выдерживало  ни  одно  растение,  почву
покрывал лишь ковер из преющих листьев.
     Можно было идти быстрее, но они шли  медленно.  Тихо.  Склонив  головы.
Здесь,  меж  Деревьев,   они   были   маленькими,   ничего   не   значащими,
несущественными. Даже Цири молчала - за полчаса не произнесла ни слова.
     Через час они миновали полосу Деревьев и снова погрузились в долины, во
влажные буковины.
     Насморк докучал Цири все больше, у Геральта не было носового платка; но
ему надоело ее бесконечное хлюпанье, и он научил ее  сморкаться  при  помощи
пальцев. Девочке это страшно понравилось. Глядя на  ее  улыбку  и  блестящие
глаза, ведьмак был уверен, что ее радует мысль о том, как вскоре она  сможет
похвастаться новым фокусом  во  время  торжественного  пира  при  дворе  или
аудиенции заморского посла.
     Браэнн вдруг остановилась, повернулась.
     - Gwynbleidd, - сказала она, снимая зеленый платок,  обмотанный  вокруг
локтя. - Иди сюда. Я завяжу тебе глаза. Так надо.
     - Знаю.
     - Я тебя поведу. За руку.
     - Нет, - запротестовала Цири. - Я поведу. Браэнн?
     - Хорошо, малышка.
     - Геральт?
     - Да?
     - Что значит Гвин... блейдд?
     - Белый Волк. Так меня называют дриады.
     - Осторожней, корень. Не споткнись! Тебя так  называют,  потому  что  у
тебя белые волосы?
     - Да... А, черт!
     - Я же сказала, корень.
     Они шли. Медленно. Под ногами было  скользко  от  опавших  листьев.  Он
почувствовал на лице тепло, свет солнца пробился сквозь  прикрывающий  глаза
платок.
     - Ох, Геральт, - услышал он голос Цири. - Как здесь красиво... Жаль, ты
не можешь видеть. Сколько цветов. И птиц. Слышишь, как поют? Ох, сколько  их
здесь! Множество. О, и белочки. Осторожнее, сейчас будем переходить речку по
каменному мостику. Не упади в воду. Ох,  сколько  тут  рыбок!  Полным-полно.
Знаешь, они плавают в  воде!  А  сколько  зверушек,  ой-ей!  Наверно,  нигде
столько нет...
     - Нигде, - проворчал он. - Здесь - Брокилон.
     - Что?
     - Брокилон. Последнее Пристанище.
     - Не понимаю...
     - Никто не понимает. Никто не хочет понять.


5


     - Сними платок, Gwynbleidd. Теперь можно. Мы на месте.
     Браэнн стояла по колено в густом покрове тумана.
     - Duen Canell, - показала она рукой.
     Дуэн Канэлли. Место Дуба. Сердце Брокилона.
     Геральт уже дважды бывал здесь. Но никому не рассказывал. Никто  бы  не
поверил.
     Котловина, замкнутая кронами огромных зеленых  деревьев.  Купающаяся  в
тумане и испарениях, истекающих из земли, от скал,  из  горячих  источников.
Котловина...
     Медальон на шее слегка дрогнул.
     Котловина, купающаяся в тумане. Duen Canell. Сердце Брокилона.
     Браэнн подняла голову, поправила колчан на спине.
     - Пойдем. Дай ручку, кроха.
     Вначале котловина казалась  вымершей,  покинутой.  Но  вскоре  раздался
громкий модулированный свист, и по едва  заметным  ступеням  из  трутовиков,
спирально  охватывающих   ближайший   ствол,   ловко   спустилась   стройная
темноволосая дриада, одетая, как все, в пятнистую маскирующую одежду.
     - Cead, Braenn.
     - Cead, Sirussa. Va'n vort maeth Eithne a?
     - Neen, aefder, - ответила темноволосая, рассматривая ведьмака  глазами
с поволокой. - Ess'aen Sidh?
     Она улыбнулась, блеснув белыми зубками. Она  была  необычайно  красива.
Даже  по  человеческим  меркам.  Геральт  почувствовал  себя  неуверенно   и
глуповато, сознавая, что дриада без стеснения оценивает его.
     - Neen, - покачала головой Браэнн. -  Ess'  vatt'ghern,  Gwynbleidd,  a
vaen maeth Eithne va, a'ss.
     - Gwynbleidd, - красивая дриада скривила губы. - Bloede caerme!  Aen'ne
caen n'wedd vort! T'ess foile!
     Браэнн захохотала.
     - В чем дело? - спросил ведьмак, начиная злиться.
     - Ничего, - снова хохотнула Браэнн. - Ничего. Пошли.
     - Ох! - воскликнула Цири. - Взгляни, Геральт, какие смешные домики!
     В  глубине  котловины  начиналась  настоящая  Duen  Canell  -  "смешные
домики", формой  напоминающие  огромные  шары  омелы,  на  различной  высоте
облепляли стволы и ветви деревьев - как над самой землей,  так  и  высоко  и
даже очень высоко - под самыми  кронами.  Геральт  заметил  также  несколько
более  крупных  наземных  сооружений,  шалашей  из  переплетенных,  все  еще
покрытых листьями ветвей. Он видел  движение  внутри  помещений,  но  наружу
дриады почти не показывались. Их было значительно меньше, чем во  время  его
первого посещения.
     - Геральт! - шепнула Цири. - Эти домики живут. У них есть листочки!
     - Они из живого дерева, - кивнул ведьмак. - Именно  так  живут  дриады,
так строят свои дома. Ни одна дриада никогда не причинит боли дереву топором
или пилой. Они любят деревья. Но умеют делать так, что ветки растут, образуя
домики.
     - Чудесно! Я хотела бы иметь такой домик в нашем парке.
     Браэнн задержалась около одного из шалашей покрупнее.
     - Войди, Гвинблейдд. Здесь подождешь госпожу Эитнэ. Va faill, кроха.
     - Что?
     - Она попрощалась. Сказала: до свидания.
     - Ах, до свидания, Браэнн.
     Они вошли. Внутри дома  все  перемигивалось,  как  в  калейдоскопе,  от
солнечных пятен, протиснувшихся сквозь крышу.
     - Геральт!
     - Фрейксенет!
     - Жив, чтоб мне провалиться! - Раненый сверкнул  зубами,  приподнимаясь
на постели из лапника. И тут увидел вцепившуюся в  бедро  ведьмака  Цири,  и
глаза у него расширились, а румянец покрыл все лицо.
     - Ах ты, маленькая чертовка! - крикнул он. - Я из-за тебя чуть с жизнью
не распростился. Ну твое счастье, что я не могу встать. Уж я бы тебе отделал
шкурку!
     Цири надула губки.
     - Это второй, - сказала она, смешно наморщив нос, - который хочет  меня
побить. Я девочка, а девочек бить нельзя!
     - Уж я б тебе показал...  что  можно,  а  чего  нельзя,  -  раскашлялся
Фрейксенет. - Чтоб тебя! Эрвилл там  с  ума  сходит...  Королевские  грамоты
рассылает, весь трясется при мысли, что твоя  бабка  обрушит  на  него  свою
армию. Кто ему поверит, что ты сама смылась? Все знают, что такое  Эрвилл  и
что он любит. Все думают, что он  с  тобой...  что  он  тебе  спьяну  что-то
сделал,  а  потом  велел  утопить  в  пруду!  Вот-вот   начнется   война   с
Нильфгаардом, а трактат о дружбе и союзе с твоей бабкой летит из-за  тебя  к
чертовой матери! Видишь, что ты натворила?
     - Не раздражайся, - предостерег ведьмак. - Начнется  кровотечение.  Как
ты оказался тут так быстро?
     - Знать не знаю,  большую  часть  времени  я  был...  бездыханным.  Они
вливали мне что-то отвратное в глотку. Силой.  Зажмут  нос  и...  Стыдобища,
мать их...
     - Ты и выжил только благодаря тому, что они вливали тебе в глотку. Тебя
сюда несли?
     - Тащили на волокушах. Я спрашивал о тебе - молчат. Я был  уверен,  что
ты схлопотал стрелу. Ты так  неожиданно  тогда  исчез...  А  ты  вон  цел  и
невредим, даже не в путах, и к тому  ж,  надо  же,  спас  княжну  Цириллу...
Провалиться мне на этом месте, ты всюду успеваешь, Геральт,  всегда  падаешь
на четыре лапы, как кот.
     Ведьмак  улыбнулся,  но  не  ответил.  Фрейксенет  тяжело  раскашлялся,
отвернулся, сплюнул розовую слюну.
     - Да. И то, что меня не прикончили,  тоже,  уверен,  твоя  работа.  Они
знают тебя, чертовы духобабы. Ты второй раз вытягиваешь меня из могилы.
     - Прекрати, барон.
     Фрейксенет застонал, попытался сесть, но из этого ничего не вышло.
     - Накрылось мое баронство, - засопел он. - Бароном я  был  в  Хамме.  А
теперь я что-то вроде воеводы у Эрвилла в Вердэне. То есть  тоже  был.  Даже
если я как-то выкарабкаюсь отсюда, в Вердэне мне уже места не  будет,  разве
что на эшафоте. Именно от  меня  и  охраны  сбежала  эта  маленькая  шельма,
Цирилла. Думаешь, я  что,  по  собственной  охоте  отправился  сам-третей  в
Брокилон? Нет, Геральт, я тоже сбежал, на  милость  Эрвилла  я  рассчитывать
мог, только если б вернул ее. Ну и наткнулись мы на треклятых  духобаб,  или
бабодух, хрен знает, как и называть... Если б не ты, точно подох бы я в  той
яме. Ты снова спас меня. Это Предназначение, ясно как солнце.
     - Преувеличиваешь.
     Фрейксенет покрутил головой и повторил:
     - Предназначение.  Должно  быть,  наверху  записано,   что   мы   снова
встретимся, ведьмак, и снова именно ты спасешь мою шкуру. Я помню,  об  этом
поговаривали в Хамме после того, как ты снял тогда с  меня  тамошний  птичий
наговор.
     - Случайность, - холодно сказал Геральт. - Случайность, Фрейксенет.
     - Какая там случайность. Черт, ведь если бы не ты, я до сих  пор  ходил
бы, наверно, в бакланах...
     - Ты был бакланом? - возбужденно крикнула Цири. -  Настоящим  бакланом?
Птицей с клювом и перьями?
     - Был, - осклабился барон. - Заколдовала  меня  одна...  девка...  Мать
ее... Из мести.
     - Наверно, ты не дал ей меха, - заметила Цири, сморщив нос. -  На  эту,
ну... муфту.
     - Была другая причина, - слегка покраснел Фрейксенет и  грозно  зыркнул
на девочку. - А тебе-то какое дело, ты, малышня?
     Цири состроила обиженную мину и отвернулась.
     - Так, - откашлялся Фрейксенет. - На чем  я...  Ага,  на  том,  как  ты
расколдовал меня в Хамме. Если бы не ты, Геральт, остался бы я  бакланом  до
конца дней своих,  летал  бы  вокруг  озера  и  обрывал  ветки,  льстя  себя
надеждой, что меня спасет фуфайка из крапивного лыка,  которую  выткала  моя
сестренция с упорством, достойным лучшего применения. Черт, как  вспомню  ту
фуфайку, так сразу охота кого-нибудь треснуть. Эта идиотка...
     - Не надо так,  -  усмехнулся  ведьмак.  -  У  нее  были  самые  лучшие
намерения. Просто ее неверно проинформировали. Вот и все. О снятии  заклятий
кружит масса бессмысленных мифов. Тебе еще повезло, Фрей. Она  могла  велеть
тебе нырнуть в кипящее молоко. Слышал  я  о  таком  случае.  Одежда  в  виде
фуфайки из крапивы не очень помогает, хотя, с другой стороны, и мало  вредит
здоровью.
     - Ну, может, и правда. Может, я слишком  много  требую  от  нее.  Элиза
всегда была недалекой, с детства глупой и  красивой,  действительно,  чудный
материал на жену какого-нибудь короля.
     - Что такое чудный материал? - спросила Цири. - И почему на жену?
     - Не лезь, шпань, я же сказал. Да, Геральт, повезло мне, что  ты  тогда
объявился в Хамме. И что зятюшка-король согласился потратить  парочку-другую
дукатов, которых ты потребовал за то, чтобы снять заклятие.
     - Знаешь, Фрей, - сказал Геральт, еще шире улыбаясь, -  весть  об  этом
разошлась широко!
     - Истинная версия?
     - Не совсем. Во-первых, тебе добавили десяток братьев.
     - Надо же! - Барон приподнялся на локте, раскашлялся. - Стало  быть,  с
Элизой вместе нас было двенадцать душ? Ну и идиотизм!  Моя  мамуля  не  была
крольчихой.
     - Это не все. Решили, что баклан малоромантичен.
     - Оно и верно. Ничего в  нем  нет  романтичного.  -  Барон  поморщился,
ощупывая грудь, обвязанную лыком и кусками бересты.  -  Так  во  что  я  был
заколдован, если верить россказням?
     - В лебедя. То есть в лебедей. Потому как вас было одиннадцать штук, не
забывай.
     - А чем, черт побери, лебедь романтичнее баклана?
     - Не знаю.
     - Я тоже не знаю. Но могу поспорить, что в рассказе именно Элиза  сняла
с меня чары при помощи ее жуткого мешка из крапивы.
     - Выиграл. А что с Элизой?
     - У нее чахотка, бедняжки. Долго не протянет.
     - Печально.
     - Печально, - равнодушно подтвердил Фрейксенет, глядя в сторону.
     - Вернемся к чарам. - Геральт оперся спиной о стену  из  переплетенных,
пружинящих ветвей. - Рецидивов не бывает? Перья не растут?
     - Слава  богам,  нет,  -  вздохнул  экс-барон.   -   Все   в   порядке.
Единственное, что у меня осталось от тех времен, так это любовь к рыбе.  Нет
для меня, Геральт, лучшей жратвы, чем рыба. Иногда я на заре  отправляюсь  к
рыбакам на пристань, и пока они отыщут для меня  что-нибудь  благородное,  я
хапну одну-две горстки уклеек, прямо из садка, парочку пескарей,  ельца  или
головля... Шик, не жратва.
     - Он был бакланом, - медленно проговорила Цири, глядя на Геральта, -  а
ты его расколдовал. Ты умеешь колдовать?
     - Ну ясно же, - сказал Фрейксенет, - умеет. Какой ведьмак не умеет?
     - Ведь... Ведьмак?
     - Ты не знала, что это  ведьмак?  Великий  Геральт  Рив?  Хотя,  верно,
откуда тебе, такой малышке, знать, кто  такой  ведьмак?  Теперь  не  то  что
прежде. Теперь ведьмаков мало, почти и не осталось. Вероятно, ты  никогда  в
жизни не видела ведьмаков?
     Цири медленно покачала головой, не спуская с Геральта глаз.
     - Ведьмак, девочка,  это...  -  Фрейксенет  осекся  и  побледнел,  видя
входящую в шалаш Браэнн. - Нет, нет, не хочу! Не дам ничего себе  вливать  в
горло, никогда, никогда больше! Геральт. Скажи ей!
     - Успокойся.
     Браэнн не удостоила Фрейксенета даже мимолетным взглядом. Сразу подошла
к Цири, сидевшей на корточках рядом с ведьмаком.
     - Пошли, - сказала она. - Пошли, малышня.
     - Куда? - скривилась Цири. - Не пойду. Я хочу с Геральтом.
     - Иди, - через силу улыбнулся ведьмак. - Поиграешь с Браэнн и  молодыми
дриадами. Они покажут тебе Дуэн Канэлли...
     - Она не завязывала мне глаза, - очень  медленно  проговорила  Цири.  -
Когда мы сюда шли, она не завязала мне глаза. Тебе завязала. Чтобы ты не мог
сюда больше попасть, когда уйдешь. Это значит...
     Геральт взглянул на Браэнн.  Дриада  пожала  плечами,  потом  обняла  и
прижала к себе девочку.
     - Это значит... - Голос Цири вдруг сломался. - Это значит, что я отсюда
не уйду? Да?
     - Никому не уйти от Предназначения.
     Все повернули головы при  звуке  этого  голоса.  Тихого,  но  звучного,
твердого,  решительного.  Голоса,  требующего  послушания,  не   признающего
возражений. Браэнн поклонилась. Геральт опустился на одно колено.
     - Госпожа Эитнэ...
     Повелительница   Брокилона   была   одета   в    просторное,    легкое,
светло-зеленое платье. Как большинство дриад, она была невысока и  худощава,
но гордо посаженная голова, лицо с серьезными, резкими чертами и решительный
рот, казалось, делали ее выше и значительнее. Ее волосы и глаза  были  цвета
расплавленного серебра.
     Она вошла в шалаш  в  сопровождении  двух  молодых  дриад,  вооруженных
луками. Молча кивнула Браэнн, и та тут же схватила Цири за руку и потянула к
выходу, низко наклонив голову. Цири шагала напряженно  и  неловко,  бледная,
онемевшая. Когда она проходила мимо  Эитнэ,  сереброволосая  дриада  быстрым
движением взяла ее за подбородок, приподняла, долго глядела девочке в глаза.
Геральт видел, что Цири дрожит.
     - Иди, - наконец сказала Эитнэ. - Иди, дитя. Не бойся. Ты уже не можешь
изменить своего Предназначения. Ты - в Брокилоне.
     Цири послушно поплелась  за  Браэнн.  На  выходе  повернулась.  Ведьмак
увидел, что у нее дрожат губы, а в  зеленых  глазах  блестят  слезы.  Но  не
сказал ни слова. Продолжал стоять на колене, склонив голову.
     - Встань, Гвинблейдд. Приветствую тебя.
     - Приветствую тебя, Эитнэ, Повелительница Брокилона.
     - Я снова  имею  удовольствие  принимать  тебя  в  моем  Лесу.  Хоть  и
являешься ты сюда без моего согласия и ведома. Входить в Брокилон без  моего
согласия рискованно, Белый Волк. Даже для тебя.
     - Я прибыл в качестве посла.
     - Ах... - слабо улыбнулась дриада. -  Так  вот  откуда  твоя  смелость,
которую я не хотела бы называть другим, не столь приятным  словом.  Геральт,
неприкосновенность послов - обычай, принятый у людей. Я его не признаю. Я не
признаю ничего человеческого. Все человеческое мне чуждо. Здесь - Брокилон.
     - Эитнэ...
     - Молчи, -  прервала  она,  не  повышая  голоса.  -  Я  приказала  тебя
отпустить. Ты выйдешь из Брокилона живым. Не потому, что ты посол. По другим
причинам.
     - Тебя не интересует, чей я посол? Откуда пришел, от чьего имени?
     - Откровенно говоря, нет. Здесь Брокилон. Ты пришел извне, из мира,  до
которого мне нет дела. Чего ради мне терять время  на  выслушивание  послов?
Что мне любые предложения, любые ультиматумы, придуманные теми, кто мыслит и
чувствует иначе, чем я? Какое мне дело, что думает король Вензлав?
     Геральт удивленно покачал головой.
     - Откуда ты знаешь, что я пришел от Вензлава?
     - Это же ясно, - усмехнулась дриада. - Эккехард слишком глуп. Эрвилл  и
Вираксас чересчур сильно меня ненавидят. Владения  других  с  Брокилоном  не
соприкасаются.
     - Ты многое знаешь о том, что происходит вне Брокилона, Эитнэ.
     - Я знаю очень много, Белый Волк. Это привилегия моего возраста. Теперь
же, если  позволишь,  я  хотела  бы  завершить  одно  дело.  Тот  мужчина  с
внешностью медведя, - дриада перестала улыбаться и взглянула на Фрейксенета,
- твой друг?
     - Мы знакомы. Когда-то я его расколдовал.
     - Проблема в том, - холодно сказала Эитнэ, - что я не знаю, как  с  ним
быть. Не могу  же  я  сейчас  приказать  его  добить.  Я  позволила  бы  ему
выздороветь, но он создает опасность.  На  фанатика  он  не  похож.  Значит,
охотник за скальпами. Я знаю, Эрвилл платит  за  каждый  скальп  дриады.  Не
помню сколько. Впрочем, цена  возрастает  пропорционально  падению  ценности
денег.
     - Ошибаешься. Он - не ловец скальпов.
     - Зачем же полез в Брокилон?
     - Искать девочку, которую поручили его присмотру. Он  рисковал  жизнью,
чтобы отыскать ее.
     - Очень глупо, - холодно бросила  Эитнэ.  -  Это  даже  трудно  назвать
риском. Он шел на верную смерть и жив только благодаря лошадиному здоровью и
выносливости. Что же до ребенка, то она уцелела  случайно.  Мои  девочки  не
стреляли, так как думали, что это пак или лепрекаун.
     Она снова взглянула на Фрейксенета, и Геральту показалось, что ее  губы
как бы помягчели.
     - Ну хорошо. Отметим как-нибудь этот день.
     Она  подошла  к  подстилке  из  лапника.   Сопровождавшие   ее   дриады
приблизились тоже. Фрейксенет побледнел и съежился, хоть и не стал от  этого
меньше.
     Эитнэ долго смотрела на него, слегка щуря глаза.
     - У тебя дети есть? - спросила наконец. - Я с тобой говорю, дубина.
     - А?
     - Кажется, я выражаюсь ясно.
     - Я не... - Фрейксенет отхаркался, закашлял. - Я не женат.
     - Меня не интересует твоя семейная жизнь. Я хочу знать, в состоянии  ли
ты что-либо выскрести из своих ожиревших чресел. О Великое  Древо!  Ты  хоть
одну женщину сделал беременной?
     - Э-э-э... Да... Да, госпожа, но...
     Эитнэ небрежно махнула рукой и повернулась к Геральту.
     - Он останется в Брокилоне. До полного выздоровления  и  еще  некоторое
время. Потом... Пусть идет куда хочет.
     - Благодарю тебя, Эитнэ, - поклонился ведьмак. - А...  девочка?  Как  с
ней?
     - Почему ты спрашиваешь? - Дриада взглянула на  него  своими  холодными
серебряными глазами. - Ты же знаешь.
     - Она не обычная деревенская девочка. Она - княжна.
     - Это не производит на меня впечатления. Никакой разницы.
     - Послушай...
     - Ни слова больше, Гвинблейдд.
     Он замолчал, прикусив губу.
     - Что с моей миссией?
     - Я выслушаю тебя, - вздохнула дриада. - Нет, не из любопытства. Просто
ради того, чтобы ты мог явиться к Вензлаву  и  получить  плату,  которую  он
тебе, вероятно, обещал за то, что ты  доберешься  до  меня.  Но  не  сейчас,
сейчас я буду занята. Придешь вечером к моему Дереву.
     Когда она вышла, Фрейксенет приподнялся на локте,  застонал,  кашлянул,
плюнул на ладонь.
     - О чем это она, Геральт? Почему я должен здесь оставаться? И  что  она
имела в виду, когда говорила о детях? Во что ты меня впутал, а?
     Ведьмак сел.
     - Сохранишь голову, Фрейксенет, - сказал он утомленно. - Станешь  одним
из немногих, которые выбрались отсюда живыми, по крайней мере  за  последнее
время. И станешь отцом маленькой дриады. Может, нескольких.
     - Чего? Стать племенным производителем?
     - Называй как хочешь. Выбор у тебя ограниченный.
     - Понимаю, - буркнул барон и  сладострастно  улыбнулся.  -  Ну  что  ж,
видывал я пленных, работающих на рудниках и копающих  каналы.  Из  двух  зол
предпочитаю... Лишь бы сил достало. Их тут немало...
     - Перестань глупо лыбиться, - поморщился Геральт. -  Ишь,  размечтался.
Пусть тебе не снятся почести, музыка, вино, опахала и рой влюбленных  дриад.
Будет одна, может, две. И никакого обожания. К этому  они  отнесутся  вполне
по-деловому. А к тебе самому - еще больше.
     - Им это не доставляет удовольствия? Надеюсь, огорчения тоже?
     - Не будь ребенком. В этом смысле они ничем не отличаются от женщин. Во
всяком случае, физически.
     - То есть?
     - От тебя зависит, будет ли это для дриады радостью или же  огорчением.
Но  интересовать  ее  будет  только   результат.   Твоя   особа   -   вопрос
второстепенный. Не ожидай благодарности. Кстати, ни в коем случае не пытайся
что-либо делать по собственной инициативе.
     - Собственной... чего?
     - Если после  содеянного  встретишь  ее  утром,  -  терпеливо  объяснил
ведьмак, - поклонись, но, черт побери, без улыбочек или подмигиваний. Дриады
воспринимают это чрезвычайно серьезно. Если она улыбнется или подойдет сама,
можешь с ней поболтать. Лучше всего о деревьях. А  если  не  разбираешься  в
деревьях, то о погоде. Но ежели она прикинется, будто тебя не видит, держись
подальше. От других дриад тоже. И не давай волю рукам.  Дриады,  которые  не
готовы, такие игры не воспринимают. Коснешься - и  получишь  ножом.  Они  не
поймут твоих намерений.
     - А ты, гляжу, в курсе их брачных обычаев, - усмехнулся  Фрейксенет.  -
Случалось?
     Ведьмак смолчал. У него перед глазами стояла красивая, стройная дриада,
ее бесстыдная улыбка. Vatt'ghern, bloede caerme. Ведьмак, надо  же!  Вот  не
повезло! Ты кого  привела,  Браэнн?  К  чему  он  нам?  Никакой  корысти  от
ведьмака...
     - Геральт?
     - Что?
     - А княжна Цирилла?
     - О княжне забудь. Из нее получится  дриада.  Через  два-три  года  она
всадит стрелу в  глаз  собственному  брату,  если  тот  попытается  войти  в
Брокилон.
     - Чертов зуб! - выругался Фрейксенет, поморщившись. - Эрвилл взъярится.
Слушай, Геральт, а нельзя ли...
     - Нельзя, - перебил Геральт. - Даже не  пытайся.  Из  Дуэн  Канэлли  ты
живым бы не вышел.
     - Значит, девочка потеряна.
     - Для вас - да.


6


     Деревом Эитнэ был, конечно же, дуб.  Точнее  -  три  сросшихся  комлями
дуба,  все  еще  зеленых,  безо  всяких  признаков  увядания,  хотя  Геральт
определил их возраст лет в триста, не меньше. Внутри  дубы  были  пустые,  а
дупло было размером с большую комнату, потолок которой конусом уходил вверх.
Внутри  дупло  освещалось  некоптящим  светильником  и  было  превращено   в
скромное, удобное, далеко не примитивное жилище.
     Эитнэ стояла посреди комнаты на коленях на  чем-то  вроде  волокнистого
мата. Перед  ней,  прямая  и  неподвижная,  словно  окаменевшая,  сидела  на
подогнутых ногах Цири, умытая и вылеченная от  насморка,  широко  раскрывшая
огромные зеленые глаза. Ведьмак  обратил  внимание  на  то,  что  ее  личико
теперь, когда с него сошла грязь и сбежала гримаса  зловредного  дьяволенка,
оказалось довольно приятным.
     Эитнэ медленно и заботливо расчесывала длинные волосы девочки.
     - Входи, Гвинблейдд. Присаживайся.
     Он сел, предварительно церемонно преклонив одно колено.
     - Отдохнул? - спросила дриада, не глядя на него и продолжая расчесывать
девочку. - Когда намерен отправиться в обратный путь? Как насчет завтрашнего
утра?
     - Как прикажешь, - холодно  ответил  он.  -  Достаточно  одного  твоего
слова,  Повелительница  Брокилона,  и  я  перестану  раздражать  тебя  своим
присутствием в Дуэн Канэлли.
     - Геральт,  -  Эитнэ  медленно  повернула  голову.  -  Не  пойми   меня
превратно. Я тебя знаю и уважаю. Знаю, что ты ни разу не обидел  ни  дриады,
ни русалки, ни сильфиды или нимфы, совсем наоборот, тебе случалось  вставать
на их защиту, спасать им жизнь. Но  это  ничего  не  меняет.  Нас  разделяет
слишком многое. Мы принадлежим разным мирам. Я не  хочу  и  не  могу  делать
исключений. Ни для кого. Не стану спрашивать,  понимаешь  ли  ты,  поскольку
знаю, что понимаешь. Я спрашиваю, одобряешь ли ты такое положение?
     - А что это изменит?
     - Ничего. Но я хочу знать.
     - Одобряю. А как с ней? С Цири? Она тоже принадлежит иному миру.
     Цири испуганно взглянула на него, потом подняла глаза на дриаду.  Эитнэ
улыбнулась.
     - Теперь уже ненадолго.
     - Прошу тебя, Эитнэ, подумай.
     - О чем?
     - Отдай ее мне. Пусть вернется. В мир, которому принадлежит.
     - Нет, Белый Волк, - дриада снова погрузила гребень в пепельные  волосы
девочки. - Не отдам. Кто-кто, а ты-то должен это понять.
     - Я?
     - Ты. И до Брокилона доходят вести  извне.  Вести  о  некоем  ведьмаке,
который за оказанные услуги порой требует странных клятв. "Дашь мне то, чего
не ожидаешь застать дома". "Дашь мне  то,  что  уже  имеешь,  но  о  чем  не
знаешь". Звучит знакомо? Ведь с некоторых пор  вы  таким  образом  пытаетесь
направлять Предназначение, ищете мальчиков, которым судьбой  показано  стать
вашими преемниками, хотите спасти себя от вымирания и забвения. От  небытия.
Почему же ты  удивляешься  мне?  Я  забочусь  о  судьбе  дриад.  Думаю,  это
справедливо? За каждую убитую людьми дриаду - одна ваша девочка.
     - Задержав ее, ты вызовешь враждебность и стремление отомстить,  Эитнэ.
Всколыхнешь застарелую ненависть.
     - В человеческой ненависти для меня нет ничего нового. Ничего, Геральт.
Я не отдам ее. Тем более что она - здоровый ребенок. Последнее  время  такое
случается нечасто.
     - Нечасто?
     Дриада уставилась на него своими огромными серебристыми глазами.
     - Мне подбрасывают больных  девочек.  Дифтерия,  скарлатина,  крупозное
воспаление легких, последнее  время  даже  оспа.  Думают,  если  у  нас  нет
иммунитета, то эпидемия нас уничтожит или хотя бы уменьшит нашу численность.
Разочаруй их, Геральт. У нас есть кое-что посерьезнее  иммунитета.  Брокилон
заботится о своих детях.
     Она замолчала, наклонилась и  осторожно  расчесала  прядку  спутавшихся
волос Цири, помогая себе другой рукой.
     - Могу я, - откашлялся ведьмак, - выполнить поручение, с  которым  меня
прислал король Вензлав?
     - А стоит ли тратить время? - подняла голову Эитнэ. -  Зачем  утруждать
себя? Я и без того прекрасно знаю, чего хочет король Вензлав. Вовсе не  надо
быть пророком. Он хочет, чтобы я отдала Брокилон, вероятно, по  самую  речку
Вду, которую, как известно, он считает, или же хочет  считать,  естественной
межой между Бругге и Вердэном. Взамен,  думаю,  он  пожертвует  мне  анклав,
маленький и дикий закоулок леса. И, вероятно, гарантирует своим  королевским
словом и королевской опекой, что  этот  маленький  и  дикий  закоулок,  этот
кусочек пущи, будет принадлежать мне во веки веков, и никто не осмелится там
беспокоить дриад. Пообещает, что  там  дриады  смогут  жить  в  покое.  Так,
Геральт?  Вензлав  хочет  покончить  с  тянущейся  два  столетия  войной  за
Брокилон. И чтобы с ней покончить, дриады должны будут  отдать  то,  за  что
борются и гибнут двести лет? Как просто - отдать! Отдать Брокилон?
     Геральт молчал. Ему нечего было возразить. Дриада усмехнулась.
     - Именно так звучит королевское  послание,  Гвинблейдд?  А  может,  оно
просто напрямую говорит: "Не задирай носа, лесное чудище,  бестия  из  пущи,
реликт прошлого, а послушай, чего желаем мы, король  Вензлав.  А  мы  желаем
кедра, дуба и гикори, желаем красного дерева, тиса на луки и мачтовых сосен,
потому что Брокилон у нас под самым боком, а  мы  вынуждены  тащить  деревья
из-за гор. Мы желаем железа и  меди,  которые  под  землей.  Желаем  золота,
которое лежит на Крааг Ане.  Желаем  рубить  и  пилить,  и  рыть  землю,  не
опасаясь свиста стрел. И,  самое  главное,  жаждем  наконец  стать  королем,
которому в королевстве  принадлежит  все.  Мы  не  желаем  терпеть  в  своих
пределах какой-то Брокилон - лес,  в  который  не  можем  войти.  Такой  лес
раздражает нас, злит и сгоняет  сон  с  вежд,  потому  что  мы  -  люди,  мы
распоряжаемся этим миром. Мы можем,  ежели  захотим,  допустить  в  наш  мир
нескольких эльфов, дриад или русалок. Если они не  будут  слишком  нахальны.
Подчинись нашей воле, Ведьма Брокилона. Или сгинь".
     - Ты, Эитнэ, сама признала, что Вензлав  не  дурак  и  не  фанатик.  Ты
наверняка знаешь, что он - король справедливый и  стремящийся  к  миру.  Его
ужасает льющаяся здесь кровь...
     - Пусть держится подальше от Брокилона, и тогда не прольется  ни  капли
крови...
     - Ты хорошо знаешь... - Геральт поднял голову, - хорошо знаешь, что все
не так. Убивали людей в Выжигах, на  Восьмой  Версте,  на  Соловьих  Холмах.
Людей убивали в Бругге, на левом берегу Ленточки. За пределами Брокилона.
     - Названные места, - спокойно ответила дриада, -  это  Брокилон.  Я  не
признаю ваших карт и границ.
     - Но там вырубили лес сто лет назад!
     - Что значат для Брокилона сто лет? И сто зим?
     Геральт замолчал.
     Дриада отложила гребень, погладила Цири по пепельным волосам.
     - Согласись на предложение Вензлава, Эитнэ.
     Дриада холодно взглянула на него.
     - Что это нам даст? Нам, детям Брокилона?
     - Возможность выжить. Нет, Эитнэ, не  прерывай.  Знаю,  что  ты  хочешь
сказать. Я понимаю, как гордишься ты тем, что Брокилон независим. Однако мир
меняется. Что-то кончается. Хочешь ты того или нет,  но  человек  овладевает
миром. Выдерживают те, кто сживается с людьми. Другие погибают. Эитнэ,  есть
леса, где дриады, русалки и эльфы живут спокойно, в мире с людьми.  Ведь  мы
так близки. Ведь люди могут быть отцами ваших  детей.  Что  дает  тебе  твоя
война?  Потенциальные  отцы  ваших  детей  падают  под  вашими  стрелами.  А
результат? У скольких  дриад  Брокилона  чистая  кровь?  Сколько  из  них  -
похищенные,  переделанные  человеческие  девочки?   Даже   Фрейксенетом   ты
вынуждена воспользоваться, потому что у тебя нет выбора. Что-то  маловато  я
вижу здесь маленьких дриад, Эитнэ. Вижу только ее  -  человеческую  девочку,
испуганную и отупевшую от наркотиков, парализованную страхом...
     - И вовсе я не  боюсь!  -  вдруг  крикнула  Цири,  на  мгновение  снова
превращаясь в маленького дьяволенка. - И  не  отупела  я  нисколечко!  И  не
думай! Со мной тут ничего не может случиться!  Вот  еще!  Я  не  боюсь!  Моя
бабушка говорит, что дриады не злые, а моя бабушка - самая умная  бабушка  в
мире! Моя бабушка... Моя бабушка  говорит,  что  должно  быть  больше  таких
лесов, как этот...
     Она замолчала и опустила голову. Эитнэ засмеялась.
     - Дитя Старшей Крови, - сказала она. - Да, Геральт. Все еще рождаются в
мире Дети Старшей Крови, о которых говорят пророчества.  А  ты  утверждаешь,
будто что-то кончается... Сомневаешься в том, что мы выживем...
     - Девчонка должна была выйти за Кистрина из Вердэна, - прервал Геральт.
- Жаль, что не  выйдет.  Кистрин  когда-нибудь  унаследует  правление  после
Эрвилла и под влиянием жены с такими взглядами, может,  прекратил  бы  рейды
против Брокилона?
     - Не хочу я твоего Кистрина! - тонко взвизгнула девочка, и в ее зеленых
глазах что-то сверкнуло. - Пусть твой Кистрин найдет себе красивый и  глупый
материал! Я никакой не материал! И не буду я никакой княгиней!
     - Тише, Дитя Старшей Крови, - дриада прижала к себе Цири. -  Не  кричи.
Ну конечно, ты не станешь княгиней...
     - Конечно, - кисло вставил ведьмак. - И ты, Эитнэ, и я  отлично  знаем,
кем она будет. Я вижу, это уже решено. Что делать. Так какой ответ я  должен
отнести королю Вензлаву, Повелительница Брокилона?
     - Никакого.
     - Что значит "никакого"?
     - Никакого. Он поймет. Давно, уже очень давно, когда  Вензлава  еще  не
было на свете, к  Брокилону  подъезжали  гарольды,  трубили  рога  и  трубы,
сверкали латы, развевались знамена и хоругви. "Покорись, Брокилон! - кричали
гарольды. - Король Козизуб, Владыка Лысой Горки  и  Мокрого  Луга,  требует,
чтобы ты покорился, Брокилон!" А ответ Брокилона был всегда одинаков.  Когда
ты покинешь мой лес, Гвинблейдд, обернись  и  послушай.  В  шуме  листвы  ты
услышишь ответ Брокилона. Передай его Вензлаву  и  добавь,  что  другого  не
будет, пока стоят дубы в Дуэн Канэлли. Пока здесь растет хоть одно дерево  и
живет хоть одна дриада.
     Геральт молчал.
     - Ты говоришь -  что-то  кончается,  -  медленно  продолжала  Эитнэ.  -
Неправда. Есть вещи, которые никогда не кончаются. Ты говоришь о  выживании?
Я борюсь за выживание. Потому что Брокилон жив благодаря  моей  борьбе,  ибо
деревья живут дольше людей, только надо защищать их  от  ваших  топоров.  Ты
говоришь мне о королях и князьях. Кто они? Те, которых  я  знаю,  это  белые
скелеты в некрополях Крааг Ана, там, в глубине леса. В мраморных саркофагах,
на кучах золотого металла и блестящих  камушков.  А  Брокилон  жив,  деревья
шумят над руинами дворцов, корни разрывают мрамор. А Брокилон жив. Помнит ли
твой Вензлав, кем были те короли? Помнишь ли ты, Гвинблейдд? А если нет,  то
как  можешь  утверждать,  будто  что-то  кончается?  Откуда   знаешь,   кому
предназначена гибель, а кому  вечность?  Что  дает  тебе  право  говорить  о
Предназначении? Ты хотя бы знаешь, что такое Предназначение?
     - Нет, - согласился он. - Не знаю. Но...
     - Если не знаешь, - прервала она, - то никакое "но" уже не поможет.  Ты
не знаешь. Просто: не знаешь.
     Она замолчала, коснулась рукой лба, отвернулась.
     - Когда много лет назад ты был здесь впервые, - снова заговорила она, -
ты тоже не знал. А Моренн... Моя дочь... Геральт, Моренн мертва. Она погибла
на Ленточке, защищая Брокилон. Я не узнала ее, когда ее принесли. Лицо  было
размозжено копытами ваших лошадей. Предназначение? И  сегодня  ты,  ведьмак,
который не мог дать Моренн ребенка, приводишь ее ко мне, Дитя Старшей Крови.
Девочку, которая знает, что такое Предназначение. Нет,  это  не  то  знание,
которое нравилось бы тебе, которое ты мог бы принять.  Она  попросту  верит.
Повтори, Цири, повтори то,  что  ты  сказала  мне,  прежде  чем  вошел  этот
ведьмак, Геральт из Ривии, Белый Волк. Ведьмак, который не  знает.  Повтори,
Дитя Старшей Крови.
     - Уважаем...  Благородная  госпожа,  -  проговорила   Цири   ломающимся
голосом. - Не задерживай меня здесь. Я не могу... Я хочу...  домой.  Я  хочу
вернуться домой с Геральтом. Я должна... С ним...
     - Почему с ним?
     - Потому что он... Он - мое Предназначение.
     Эитнэ повернулась. Она была очень бледна.
     - И что ты скажешь, Геральт?
     Он не ответил. Эитнэ хлопнула в ладоши. В дупло  дуба,  словно  дух  из
царящей снаружи ночи, вошла Браэнн, неся обеими руками  огромный  серебряный
кубок. Медальон на шее ведьмака начал быстро и ритмично дрожать.
     - И  что  ты  скажешь,  Геральт?  -  повторила  сереброволосая  дриада,
вставая. - Она не хочет оставаться в Брокилоне! Она не желает быть  дриадой!
Она не хочет заменить мне Моренн, хочет уйти, уйти за своим Предназначением!
Так, Дитя Старшей Крови? Ты именно этого хочешь?
     Цири, не поднимая головы,  кивнула.  Ее  плечи  задрожали.  Ведьмак  не
выдержал.
     - Зачем ты издеваешься над ребенком, Эитнэ? Ведь через минуту  ты  дашь
ей отпить Воды Брокилона, и ее желание перестанет что-либо значить. Зачем ты
это делаешь? В моем присутствии?
     - Хочу показать, что такое Предназначение. Доказать тебе, что ничто  не
кончается, а только еще начинается.
     - Нет, Эитнэ, - сказал Геральт, вставая. -  Прости,  но  я  не  намерен
смотреть.  Ты  зашла  дальше,  чем  следовало,   Повелительница   Брокилона,
намереваясь подчеркнуть пропасть, разделяющую нас. Вы, Старший Народ, любите
повторять, что вам-де чужда ненависть, что это чувство присуще исключительно
людям. Неправда. Вы знаете, что такое ненависть, и умеете ненавидеть, только
проявляете это немного иначе, мудрее и не так бурно. Но, возможно, потому  и
более жестоко. Я принимаю твою ненависть, Эитнэ,  от  имени  всех  людей.  Я
заслужил ее. Меня огорчила судьба Моренн.
     Дриада не ответила.
     - И это - ответ  Брокилона,  который  я  должен  передать  Вензлаву  из
Бругге, верно? Предостережение и вызов? Зримое доказательство дремлющей  меж
ваших Древ Ненависти и Силы, по воле которых через минуту человеческое  дитя
выпьет стирающий память яд, приняв его из рук другого человеческого ребенка,
психику и память которого вы уже изменили?  И  такой  ответ  должен  отнести
Вензлаву ведьмак, который знает и  любит  обоих  детей?  Ведьмак  виновен  в
смерти твоей дочери? Хорошо, Эитнэ, будь  по-твоему.  Вензлав  услышит  твой
ответ, услышит мой голос, увидит мои глаза и все по ним прочтет. Но  глядеть
на то, что здесь сейчас произойдет, я не обязан. И не желаю.
     Эитнэ продолжала молчать.
     - Прощай, Цири. - Геральт опустился на колени, прижал к себе девочку, -
Плечи Цири задрожали еще сильнее. - Не  плачь.  Ты  же  знаешь,  что  ничего
дурного с тобой здесь случиться не может.
     Цири хлюпнула носом. Ведьмак встал.
     - Прощай, Браэнн, - бросил он младшей из дриад. - Будь здорова и береги
себя. Выживи, Браэнн, живи так же долго, как и твое дерево. Как Брокилон.  И
вот еще что...
     - Да, Гвинблейдд? - Браэнн подняла голову, и в ее глазах что-то  влажно
блеснуло.
     - Легко убивать из лука, девочка. Так легко спустить тетиву  и  думать:
мол, это не я, не я, а стрела. На моих руках нет крови  того  мальчика.  Его
убила стрела, а не я. Но стреле ничего не снится  по  ночам.  Пусть  и  тебе
ничего не снится по ночам, голубоглазая дриада. Прощай, Браэнн.
     - Мона... - невнятно произнесла Браэнн. Кубок, который  ока  держала  в
руках, дрожал, по переполняющей его прозрачной жидкости шла рябь.
     - Что?
     - Мона, - простонала она. - Я - Мона. Госпожа Эитнэ! Я...
     - Довольно! - резко бросила Эитнэ. -  Довольно!  Держи  себя  в  руках,
Браэнн.
     Геральт сухо засмеялся.
     - Вот оно, твое Предназначение, Лесная Госпожа. Я уважаю твое  упорство
и твою борьбу. Но знаю, скоро ты  будешь  бороться  одна.  Последняя  дриада
Брокилона, посылающая на  смерть  девочек,  которые  помнят  свои  настоящие
имена. И все-таки я желаю тебе счастья, Эитнэ. Прощай.
     - Геральт, - шепнула Цири,  по-прежнему  сидя  неподвижно  с  опущенной
головой. - Не оставляй меня... одну...
     - Белый Волк, - сказала Эитнэ, обнимая ссутулившиеся плечи  девочки.  -
Тебе обязательно надо было ждать, пока  она  попросит?  Попросит,  чтобы  ты
оставался с нею до конца? Почему ты бросаешь ее в такой  момент?  Оставляешь
одну? Куда ты собираешься бежать, Гвинблейдд? И от чего?
     Цири еще больше наклонила голову. Но не расплакалась.
     - До конца, - кивнул ведьмак. - Хорошо, Цири. Ты не будешь  одинока.  Я
буду с тобой. Не бойся ничего.
     Эитнэ взяла кубок из дрожащих рук Браэнн, подняла его.
     - Ты умеешь читать Старшие Руны, Белый Волк?
     - Умею.
     - Прочти, что выгравировано на кубке. Это кубок из Крааг Ана.  Из  него
пили короли, которых уже никто не помнит.
     - Duettaeann aef cirran Caerme Glaeddyv. Yn a esseath.
     - Знаешь, что это означает?
     - "У Меча Предназначения два острия... Одно из них - ты".
     - Встань, Дитя Старшей  Крови.  -  В  голосе  дриады  сталью  прозвенел
приказ, который нельзя было не  выполнить,  воля,  которой  нельзя  было  не
подчиниться. - Пей. Это Вода Брокилона.
     Геральт закусил губу, глядя в серебристые глаза Эитнэ. Он не смотрел на
Цири, медленно подносившую губы к краю кубка. Он  уже  видел  это  когда-то,
давно. Конвульсии,  судороги,  невероятный,  ужасающий,  медленно  угасающий
крик. И пустота, мертвенность и апатия в медленно открывающихся  глазах.  Он
это уже видел.
     Цири пила. По неподвижному лицу Браэнн скатилась слеза.
     - Достаточно. - Эитнэ отобрала у нее кубок, поставила  на  пол,  обеими
руками погладила волосы девочки, падающие на плечи пепельными волнами.
     - Дитя Старшей Крови, - сказала она. - Выбирай. Хочешь ли ты остаться в
Брокилоне или же последовать за своим Предназначением?
     Ведьмак недоверчиво покачал головой. Цири дышала  немного  быстрее,  на
щеках появился румянец. И ничего больше. Ничего.
     - Я хочу последовать за моим Предназначением,  -  сказала  она  звучно,
глядя в глаза дриаде.
     - Да будет так, - произнесла Эитнэ, отворачиваясь. - Уходите.
     Браэнн схватила Цири, коснулась плеча Геральта, но ведьмак отстранился.
     - Благодарю тебя, Эитнэ, - сказал он.
     Дриада мгновенно повернулась.
     - За что?
     - За Предназначение, - улыбнулся он. - За твое  решение.  Это  ведь  не
была Вода Брокилона, верно? Цири должна была вернуться домой. И  ты,  Эитнэ,
сыграла роль Предназначения. За это я тебя благодарю.
     - Как мало ты знаешь о Предназначении, - горько проговорила  дриада.  -
Как мало ты знаешь, ведьмак. Как мало ты  видишь.  Как  мало  ты  понимаешь.
Благодаришь меня? Благодаришь за ту роль, которую  я  сыграла?  За  базарное
представление?  За  фокус,  за  обман,  за  мистификацию?  За  то,  что  Меч
Предназначения  был,  как  ты  думаешь,  изготовлен  из  дерева,   покрытого
позолотой? Продолжай. Не благодари, а  разоблачи  меня.  Поставь  на  своем.
Докажи, что прав ты. Брось мне в лицо твою правду, покажи,  как  торжествует
трезвая,  человеческая  правда,  здравый  рассудок,   которые,   по   вашему
разумению, помогают вам завоевывать мир. Вот  Вода  Брокилона,  еще  немного
осталось. Ты отважишься? Завоеватель мира?
     Геральт, хоть и был возбужден ее словами, колебался  только  мгновение.
Вода Брокилона, даже самая подлинная, не  могла  повлиять  на  него,  против
содержащихся в  ней  токсинов,  галлюциногенных  танинов  он  был  полностью
иммунизирован. Но ведь это не могла быть Вода Брокилона, Цири пила ее,  и  с
ней ничего не случилось. Он взял кубок обеими руками,  глянул  в  серебряные
глаза дриады.
     Земля моментально ушла у него из-под ног и  обрушилась  ему  на  спину.
Гигантский дуб закружился и задрожал. С трудом водя кругом немеющими руками,
он открыл глаза,  и  это  было  так,  словно  он  поднимал  мраморную  плиту
саркофага. Увидел перед собой маленькое личико Браэнн, а  за  ним  блестящие
ртутью глаза Эитнэ. И еще другие глаза, зеленые, как  изумруды.  Нет,  более
светлые. Как весенняя травка. Медальон на его шее раздражал, вибрировал.
     - Гвинблейдд, - услышал он, - смотри внимательно,  не  закрывай  глаза,
это тебе не поможет. Смотри, смотри на твое Предназначение.
     - Ты помнишь?
     Неожиданная, разрывающая завесу дыма вспышка света,  огромные,  тяжелые
от свечей канделябры, истекающие фестонами  воска.  Каменные  стены,  крутые
ступени. Спускающаяся по ступеням  зеленоглазая  пепельноволосая  девушка  в
диадемке  с  искусно  вырезанной  геммой,  в  серебристо-голубом  платье  со
шлейфом, поддерживаемым пажом в пунцовой курточке.
     - Ты помнишь?
     Его голос, говорящий... Говорящий...
     - Я вернусь сюда через шесть лет...
     Беседка, тепло, аромат цветов, натужное  монотонное  гудение  пчел.  Он
один, на коленях, подающий розу  женщине  с  пепельными  волосами,  локонами
выбивающимися из-под узенькой золотой дужки. На пальцах руки, берущей у него
розу, перстни с изумрудами, огромные, зеленые кабошоны.
     - Возвращайся, - говорит женщина. - Возвращайся, если изменишь  мнение.
Твое Предназначение будет ждать.
     "Я так и не возвратился. - подумал он. - Никогда туда не возвратился. Я
никогда не возвратился в..."
     Куда?
     Пепельные волосы. Зеленые глаза.
     Снова ее голос, в темноте, во мраке, в котором гинет все.  Есть  только
огни, огни по самый  горизонт.  Туман  искр  в  пурпурном  дыме.  Беллетэйн!
Майская ночь! Из клубов дыма смотрят темные, фиолетовые  глаза,  горящие  на
бледном треугольном лице, заслоненном черной бурей локонов.
     Йеннифэр!
     - Слишком мало, - узкие  губы  видения,  неожиданно  искривившиеся,  по
бледной щеке катится слеза, быстро, все быстрее, как капля воска по свече. -
Слишком мало. Нужно нечто большее.
     - Йеннифэр!
     - Тщета за тщету, - говорит видение голосом Эитнэ. - Тщета  и  пустота,
которая в тебе, завоеватель мира, не умеющий даже завоевать женщину, которую
любишь.  Уходящий  и  сбегающий,  когда  его  Предназначение  находится   на
расстоянии вытянутой руки. У Меча Предназначения два острия. Одно - это  ты.
А второе? Белый Волк? Что - второе?
     - Нет Предназначения, - его собственный голос. - Нет. Его нет.  Оно  не
существует. Единственное, что предназначено всем, - это смерть.
     - Правда, - говорит женщина с пепельными волосами и загадочной улыбкой.
- Это правда, Геральт.
     На женщине серебристые латы,  окровавленные,  погнутые,  продырявленные
остриями пик или алебард. Кровь тонкой струйкой течет из уголка загадочно  и
некрасиво улыбающихся губ.
     - Ты  смеешься  над  Предназначением,  -  говорит  она,  не  переставая
улыбаться. - Насмехаешься над ним, играешь с ним. У Меча Предназначения  два
острия. Одно из них - ты. Другое - смерть? Но это умираем мы, умираем  из-за
тебя. Тебя смерть не может  достать,  поэтому  довольствуется  нами.  Смерть
следует за тобой по пятам. Белый Волк. Но умирают  другие.  Из-за  тебя.  Ты
меня помнишь?
     - Ка... Калантэ!
     - Ты, Дитя Старшей Крови,  можешь  его  спасти,  -  голос  Эитнэ  из-за
занавеса дыма. - Ты можешь его  спасти.  Прежде  чем  он  погрузится  в  так
полюбившееся ему небытие. В черный бесконечный лес.
     Глаза зеленые, как  весенняя  трава.  Прикосновение.  Голоса,  кричащие
невнятным хором. Лица.
     Он уже  не  видел  ничего,  летел  в  пропасть,  в  пустоту,  во  тьму.
Последнее, что он услышал, был голос Эитнэ:
     - Да будет так.

16

МЕЧ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ (часть 3)
7
     - Геральт! Проснись! Пожалуйста, проснись! Геральт!
     Он открыл  глаза,  увидел  солнце,  золотой  дукат  с  четкими  краями,
наверху, над вершинами деревьев, за  мутной  завесой  утреннего  тумана.  Он
лежал на мокром, губчатом мхе, твердый корень упирался в спину.
     Цири - рядом, на коленях, дергала его за полу куртки.
     - Дьявольщина... - Он откашлялся, осмотрелся. - Где я? Как сюда попал?
     - Не знаю, - сказала девочка. - Я только что проснулась, здесь, рядом с
тобой, я ужасненько замерзла. Не помню, как... Знаешь что? Это чары!
     - Вероятно, ты права. - Он сел, выгребая сосновые иглы из-за воротника.
- Вероятно, ты права, Цири. Вода Брокилона, черт  побери...  Похоже,  дриады
недурно позабавились.
     Он встал, поднял лежащий рядом меч, перекинул ремень через плечо.
     - Цири?
     - А?
     - Ты тоже позабавилась?
     - Я?
     - Ты дочь Паветты, внучка Калантэ из Цинтры. Ты с самого начала  знала,
кто я такой?
     - Нет, - покраснела она. - Не с  самого.  Ты  расколдовал  моего  папу,
правда?
     - Неправда, - покрутил он головой. - Это  сделала  твоя  мама.  И  твоя
бабка. Я только помог.
     - Но  няня  говорила...  Говорила,  что  я  предназначена.  Что   я   -
Неожиданность. Дитя-Неожиданность. Геральт?
     - Цири. - Он поглядел на нее, вертя головой и улыбаясь.  -  Поверь,  ты
самая большая неожиданность, какая могла со мной приключиться.
     - Ха! - Лицо девочки просветлело. - Это правда? Я  предназначена!  Няня
говорила, что придет ведьмак, у которого белые волосы,  и  заберет  меня.  А
бабушка шумела... Ах, да что там! Куда ты меня заберешь? Скажи?
     - Домой. В Цинтру.
     - А-а-а... А я-то думала...
     - Додумаешь по дороге. Пошли, Цири,  надо  выйти  из  Брокилона.  Здесь
опасное место.
     - Я не боюсь!
     - А я боюсь.
     - Бабушка говорила, что ведьмаки ничего не боятся.
     - Бабушка сильно преувеличивает. Ну, в путь, Цири. Если б я  еще  знал,
где мы...
     Он взглянул на солнце.
     - Ну рискнем... Пойдем туда.
     - Нет. - Цири сморщила нос и указала в противоположную сторону. - Туда.
     - А ты-то откуда знаешь?
     - Знаю,  -  пожала  она  плечами  и  взглянула  на  него  беззащитными,
удивленными, изумрудными глазами. - Как-то так... Ну понимаешь... Не знаю...
     "Дочь Паветты, - подумал он. - Ребенок... Дитя Старшей Крови? Возможно,
унаследовала что-то от матери".
     - Цири. - Он распахнул рубашку, вытянул медальон. - Дотронься до него.
     - Ой! - Она раскрыла рот. - Какой страшный волк. И клыки... Ого-го!
     - Прикоснись.
     - Ой-ей!
     Ведьмак улыбнулся. Он  тоже  почувствовал  дрожание  медальона,  резкую
волну, пробежавшую по серебряной цепочке.
     - Он пошевелился, - вздохнула Цири. - Пошевелился!
     - Знаю. Идем, Цири. Веди.
     - Это чары, правда?
     - Конечно.
     Все было так, как он ожидал.  Девочка  чувствовала  направление.  Каким
образом, неведомо. Но быстро, быстрее, чем он думал, они вышли на дорогу, на
трехлучевой развилок. Здесь была граница Брокилона - во всяком  случае,  так
считали люди. Эитнэ, насколько он помнил, этого не признавала.
     Цири прикусила губы, сморщила нос, заколебалась, глядя на развилок,  на
песчаные разбитые дороги, изрытые копытами и колесами телег. Но Геральт  уже
знал, где находится, ему не надо было, да  он  и  не  хотел,  доверяться  ее
сомнительным способностям. И направился по  дороге,  ведущей  на  восток,  к
Бругге. Цири, все еще морщась, оглянулась на западную дорогу.
     - Она ведет к замку Настрог, - съехидничал он. - Тоскуешь по Кистрину?
     Девочка  пробурчала  что-то  в  ответ  и  послушно  пошла  за  ним.  Но
оглядывалась еще не раз.
     - В чем дело, Цири?
     - Не знаю, - шепнула она. - Но это скверная дорога, Геральт.
     - Почему?  Мы  идем  в  Бругге  к  королю  Вензлаву,  который  живет  в
прекрасном дворце. Отмоемся в баньке, выспимся на кровати с периной...
     - Это скверная дорога, - повторила она. - Скверная. Плохая.
     - Точно. Мне доводилось видывать и получше.  Перестань  крутить  носом.
Идем, быстро.
     Они миновали закрытый кустами  поворот.  И  оказалось,  что  Цири  была
права.
     Их окружили быстро,  со  всех  сторон.  Люди  в  остроконечных  шлемах,
кольчугах и темно-синих накидках  с  черно-золотыми  клеточками  Вердэна  на
груди. Их окружили, но ни один не приблизился, не притронулся к оружию.
     - Куда и откудова? - пролаял кряжистый тип в потертой  зеленой  одежде,
встав перед Геральтом на широко расставленных тумбообразных  ногах.  Лицо  у
него было темное и изборожденное морщинами, словно высушенная слива.  Лук  и
белоперистые стрелы торчали высоко над головой из-за спины.
     - Из  Выжиг,  -  гладко  соврал  ведьмак,  стискивая  ручку   Цири.   -
Возвращаемся к себе в Бругге. А что?
     - Королевская служба, - вежливо сказал темнолицый словно только  сейчас
заметил меч на спине Геральта. - Мы...
     - Давай его сюды, Йунгханс! - крикнул один из тех, что стояли на дороге
дальше. Солдаты расступились.
     - Не смотри, Цири, - быстро сказал Геральт. - Отвернись. Не смотри.
     На дороге лежало  поваленное  дерево,  перекрывающее  проезд  путаницей
ветвей. Надрубленная и сломанная часть ствола белела  в  придорожных  кустах
длинными стрелами щепок. Перед деревом  стояла  телега,  накрытая  полотном,
прикрывающим груз. Маленькие косматые лошадки лежали на земле, запутавшись в
дышлах и вожжах, утыканные стрелами, щеря желтые зубы. Одна еще  была  жива,
тяжело хрипела, дергалась.
     Были там и люди, валяющиеся в темных пятнах впитавшейся в песок  крови,
свешивающиеся с края телеги, скорчившиеся у колес.
     Из-за спин столпившихся вокруг воза вооруженных людей вышли двое, потом
прибавишься третий. Остальные - их было около десятка -  стояли  неподвижно,
держа коней.
     - Что тут произошло? - спросил ведьмак, вставая так, чтобы заслонить от
Цири сцену бойни.
     Косоглазый мужчина в короткой кольчуге и сапогах изучающе  взглянул  на
него, потер щетинистый подбородок. На левом предплечье у него был вытертый и
блестящий кожаный манжет, какими пользовались лучники.
     - Нападение, - сказал он коротко. - Духобабы перебили. Мы тут следствие
ведем.
     - Дриады напали на купцов?
     - Сам видишь, - указал рукой косоглазый.  -  Утыканы  стрелами,  словно
ежи. На тракте! Эти лесные ведьмы становятся все наглее. Уже не только в лес
не можно зайти, уж и дорогой вдоль леса нельзя.
     - А вы, - прищурился ведьмак, - кто такие?
     - Эрвиллова дружина. Из настрогских. У барона Фрейксенета  служили.  Но
барон пал в Брокилоне.
     Цири раскрыла было рот, но Геральт сильно сжал ей руку.
     - Кровь за кровь, говорю! -  загремел  спутник  косоглазого,  гигант  в
украшенном латунью кафтане. - Кровь за кровь!  Этого  так  оставить  нельзя!
Сначала Фрейксенет и похищенная княжна из Цинтры, теперь вот купцы. О  боги,
месть, месть - говорю! Потому как ежели нет, то увидите - завтра-послезавтра
они начнут убивать людей на порогах собственных домов!
     - Брик верно говорит, - сказал косоглазый. - Верно? А ты, брат, откуда?
     - Из Бругге, - снова солгал ведьмак.
     - А маленькая? Дочка?
     - Дочка. - Геральт снова сжал ручку Цири.
     - Из Бругге, - нахмурился Брик. - Ну так я тебе скажу,  что  энто  твой
король, Вензлав, потворствует чудищам. Не хотят с нашим Эрвиллом  стакнуться
и с Вираксасом из Керака. А ежели б с трех-то сторон да на Брокилон  рушить,
мы б вконец выбили энту мерзость...
     - Почему случилась бойня? -  медленно  спросил  Геральт.  -  Кто-нибудь
знает? Выжил кто из купцов?
     - Свидетелев нет, - сказал косоглазый. - Но мы-то знаем, что случилось.
Йунгханс, лесничий, читает по следам, как по книге. Скажи ему, Йунгханс.
     - Ну чего ж, - сказал тот, со сморщенным лицом. - Было оно  так:  ехали
купцы трактом.  Наткнулись  на  засеку.  Видите,  господин,  поперек  дороги
поваленная сосна, недавно срубленная. В чаще есть следы,  хочите  осмотреть?
Ну а когда купцы остановились, чтобы дерево отбросить, их  и  расстреляли  в
один миг. Оттедова, из зарослев, где вона та кривая  береза.  И  тама  следы
есть. А стрелы, брат, все духобаб лесных  работа,  перья  приклеены  смолой,
наконечники прикручены лыком...
     - Вижу, - прервал ведьмак,  глядя  на  убитых.  -  Некоторые,  сдается,
выжили, так тех дриады ножами по горлу... Ножами...
     Из-за  стоявших  перед  ним  солдат  выдвинулся  еще  один  -  худой  и
невысокий, в лосином кафтане. У него были черные, очень коротко  остриженные
волосы, синие, гладко выбритые щеки. Ведьмаку достаточно было одного взгляда
на маленькие узкие ладони в коротких черных перчатках, бледные рыбьи  глаза,
на меч и рукояти кинжалов, торчащих из-за пояса и из голенища левого сапога.
Геральт видел достаточно много убийц, чтобы не распознать еще одного.
     - Быстрый у тебя глаз, - очень медленно сказал черный, -  ты  и  впрямь
много видишь.
     - И это славно, - проговорил косоглазый. -  Что  увидел,  пусть  королю
своему передаст, Вензлав вечно клянется, что не  позволит  духобаб  убивать,
потому как они, вишь ты, милые и добрые. Наверняка похаживает к ним  майской
порой и трахает поманеньку. Потому-то они, может, и добрые. А вот мы сами  и
проверим, ежели какую живцом возьмем.
     - А хоть бы и полуживцом, - захохотал Брик. - Ну, мать  вашу,  где  тот
друид? Уж скоро полдень, а его ни следа. Двигаться пора.
     - Что собираетесь делать? - спросил Геральт, не отпуская руки Цири.
     - А тебе-то какое дело? - прошипел черный.
     - Ну что уж ты сразу так-то. Левек, - неприятно усмехнулся  косоглазый.
- Мы люди порядочные, секретов  не  держим.  Эрвилл  присылает  нам  друида,
знаменитого магика, который даже с деревьями  ухитряется  разговаривать.  Он
проводит нас в лес отомстить за Фрейксенета, попытаться отбить  княжну.  Это
тебе не кукиш с маслом, брат, а карательная эск... экс...
     - Экспедиция, - подсказал чернявый. Левек.
     - Ну да. Прям договорить не дал. А ты, братец давай двигай,  куда  шел.
Потому как тут может быть здорово горячо.
     - Да-а-а уж, - протянул Левек, глядя на Цири. - Опасно тут, особенно  с
девчонкой. Духобабы только и ждут такую  заграбастать.  Как,  малышня?  Мама
дома ждет?
     Цири, вздрогнув, кивнула.
     - Скверно, - продолжал чернявый, не спуская  с  нее  глаз,  -  если  не
дождется. Небось  помчится  к  королю  Вензлаву:  "Ты  вона  потворствоваешь
дриадам, король, и вот, изволь, моя дочка и мой муж - на твоей совести". Кто
знает, может, Вензлав тогда заново обдумает свой союз с Эрвиллом?
     - Прекратите, господин Левек, -  буркнул  Йунгханс,  и  его  сморщенная
физиономия сморщилась еще больше. - Пусть идут.
     - Ну бывай, маленькая. - Левек протянул руку, погладил Цири по  голове.
Цири вздрогнула и попятилась.
     - Ты что? Боисся?
     - У тебя кровь на руке, - тихо сказал ведьмак.
     - Да? - Левек поднял руку. - Верно. Их кровь. Купцов.  Я  проверял,  не
уцелел ли кто. Увы, духобабы стреляют метко.
     - Духобабы? - дрожащим голоском проговорила Цири, не  отвечая  на  знак
ведьмака. - Ах, благородный рыцарь, вы ошибаетесь. Это не могли быть дриады!
     - Что там этот клоп пищит? - прищурил блеклые глаза чернявый.
     Геральт кинул взгляд направо, оценив расстояние.
     - Это не дриады, - повторила Цири. - Ясно же!
     - Чего?
     - Ну дерево... Оно же срублено! Топором! А дриады никогда не срубили бы
дерева, правда?
     - Правда, -  сказал  Левек  и  глянул  на  косоглазого.  -  Ишь,  какая
смышленая девчонка. Слишком уж мудра.
     Ведьмак уже раньше заметил, как узкая рука в  перчатке,  словно  черный
паук, ползет к рукояти кинжала. Хотя Левек смотрел на  Цири,  Геральт  знал,
что удар будет направлен в него. Он подождал, пока Левек коснется  оружия  и
косоглазый затаит дыхание.
     Три движения. Только три.  Покрытое  серебряными  набивками  предплечье
садануло чернявого в висок. Прежде чем он упал, ведьмак уже  оказался  между
Йунгхансом и косоглазым, а меч, с  шипением выскочивший из  ножен,  завыл  в
воздухе, разрубая висок Брика, гиганта в украшенном латунью кафтане.
     - Беги, Цири!
     Косоглазый, выхватывая меч, прыгнул, но опоздал.  Ведьмак  рубанул  его
поперек груди, наискось, сверху вниз, и тут  же,  используя  энергию  удара,
снизу вверх, с колен, разделав солдата в кровавый "X".
     - Парни! - рявкнул Йунгханс остальным, окаменевшим от ужаса. - Ко мне!
     Цири подбежала к кривому буку и белочкой  шмыгнула  наверх  по  веткам,
исчезнув  в  листве.  Лесничий  послал  ей  вслед  стрелу,  но  промахнулся.
Остальные  бежали,  рассыпавшись  полукругом,  выхватывая  луки  и   стрелы.
Геральт, все еще на коленях,  сложил  пальцы  Знаком  Аард  и  ударил  не  в
лучников - они были далеко, а в  песчаную  дорогу  перед  ними,  засыпав  их
пылью.
     Йунгханс отскочил, ловко вытянул из колчана вторую стрелу.
     - Нет! - взвизгнул Левек, вскакивая с земли с мечом в правой и кинжалом
в левой руке. - Оставь его, Йунгханс!
     Ведьмак медленно повернулся.
     - Он мой, - сказал Левек, тряся головой и  отирая  предплечьем  щеку  и
рот. - Только мой!
     Геральт,  наклонившись,  двинулся  полукругом,  но  Левек  не   кружил,
наскочил сразу, в два прыжка.
     "Хорош",  -  подумал  ведьмак,  с  трудом  отбив  меч  убийцы  коротким
вращением своего меча, одновременно полуоборотом уходя от удара кинжалом. Он
умышленно не ответил, отскочил, рассчитывая  на  то,  что  Левек  попытается
достать его длинным ударом и потеряет равновесие. Но убийца не был новичком.
Он сгорбился и тоже пошел полукругом мягкими, кошачьими  шагами.  Неожиданно
прыгнул, закрутил мечом, завертел, сокращая  расстояние.  Ведьмак  не  пошел
навстречу, ограничившись быстрым верхним  финтом,  который  принудил  убийцу
отскочить. Левек сгорбился, спрятав руку с кинжалом за спину. Ведьмак  и  на
этот раз не напал, не сократил дистанцию,  снова  пошел  полукругом,  обходя
его.
     - Лады, - процедил Левек, выпрямляясь. - Продолжим наши игры? Почему бы
и нет? Хорошая игра никогда не надоедает!
     Он прыгнул, закружил, ударил раз, другой,  третий  в  быстром  темпе  -
верхний удар мечом и тут же слева плоский, косой удар кинжалом.  Ведьмак  не
сбивал ритма - парировал, отскакивая,  и  снова  шел  полукругом,  принуждая
убийцу крутиться. Левек неожиданно попятился и тоже пошел полукругом,  но  в
противоположном направлении.
     - У каждой игры, - прошипел он сквозь стиснутые  зубы,  -  должен  быть
свой конец. Что скажешь об одном ударе, ловкач? Один удар, а потом мы уберем
с дерева твоего выродка. Как ты на это смотришь?
     Геральт видел, что Левек наблюдает за  своей  тенью,  ждет,  когда  она
коснется противника, показав, что тому солнце  бьет  в  глаза.  Он  перестал
кружить, чтобы облегчить убийце задачу.
     И превратил зрачки в вертикальные щелочки, два  узеньких  штришка.  При
этом слегка сморщился, прикидываясь, будто ослеплен.
     Левек прыгнул, закружил, отставив руку с кинжалом вбок, чтобы сохранить
равновесие, ударил, невероятно, казалось, изогнув  кисть,  снизу,  целясь  в
промежность.
     Геральт рванулся вперед, развернулся, отбил удар, выгнув руку  и  кисть
так же невероятно, откинул убийцу силой броска тела и  хлестнул  его  концом
клинка по левой щеке. Левек сжался, упал на колени, согнулся и зарылся лицом
в песок.
     Геральт  медленно  обернулся  к  Йунгхансу.  Тот,   искривив   лицо   в
отвратительной гримасе, прицелился из лука. Ведьмак наклонился, схватил  меч
обеими руками. Солдаты тоже подняли луки. Стояла глухая тишина.
     - Чего ждете? Бейте!  Бейте  в  не...  -  рявкнул  лесничий  и  тут  же
споткнулся, закачался, сделав несколько шагов, и упал лицом вниз,  в  шее  у
него торчала стрела. На  стреле  были  полосатые  перья  из  маховых  перьев
фазанихи, раскрашенные желтым в отваре из коры.
     Стрелы летели со свистом по длинным плоским параболам со стороны черной
стены леса. Они летели, казалось,  медленно  и  спокойно,  шумя  перьями,  и
чудилось, что набирают скорость и силу, только ударяя в  цель.  А  били  они
безошибочно, кося настрогских наемников, валя их в песок дороги, бессильных,
срезанных, словно подсолнухи, по которым ударили палкой.
     Выжившие, расталкивая друг друга, кинулись к лошадям. Стрелы продолжали
свистеть, догоняя их на бегу, настигая в седлах. Только трем удалось пустить
коней галопом и умчаться, вереща, кровавя им шпорами бока. Но и эти не  ушли
далеко.
     Лес замкнулся, заблокировал дорогу. Уже нигде не было видно купающегося
в солнце, песчанистого тракта.  Была  плотная,  непроницаемая  стена  темных
стволов.
     Наемники,  изумленные  и  отупевшие,   остановили   коней,   попытались
завернуть, но стрелы летели неустанно. И догоняли, и валили их с  седел  под
топот и ржание лошадей, под всеобщий крик и вой.
     А потом опустилась тишина.
     Замыкавшая тракт стена леса замигала,  расплылась  радужным  туманом  и
исчезла. Снова возникла дорога, на дороге - сивая лошадь, а на сивой  лошади
- наездник, могучий, с метлообразной бородой, в куртке  из  тюленьей  шкуры,
наискось перехваченной клетчатым шерстяным шарфом.
     Конь, отворачивая морду  и  грызя  удила,  сделал  шаг  вперед,  высоко
поднимая передние ноги, храпя и косясь на трупы, на запах  крови.  Наездник,
выпрямившийся в седле, поднял руку, и резкий порыв ветра  ударил  по  ветвям
деревьев.
     Из зарослей  на  дальнем  краю  леса  показались  маленькие  фигурки  в
облегающих одеждах, скомбинированных из зеленого и  коричневого,  с  лицами,
покрытыми полосами, нанесенными скорлупой ореха.
     - Ceadmil,  Wedd  Brokiloene!  -  воскликнул  наездник.  -  Faill,  Ana
Woedwedd!
     - Faill! - Голос из леса, словно веяние ветра.
     Коричнево-зеленые фигурки начали исчезать, одна за другой растворяясь в
чаще. Осталась только одна с развевающимися  волосами  медового  цвета.  Она
сделала несколько шагов, приблизилась.
     - Va faill, Gwynbleidd! - воскликнула она, подходя ближе.
     - Прощай, Мона, - сказал ведьмак. - Я не забуду тебя.
     - Забудь, - ответила она твердо, поправляя колчан на спине. - Нет Моны.
Мона - был сон. Я Браэнн. Браэнн из Брокилона.
     Она еще раз махнула рукой. И исчезла.
     Ведьмак повернулся.
     - Мышовур, - сказал он, глядя на наездника на сивом коне.
     - Геральт,  -  кивнул  наездник,  измеряя  его  холодным  взглядом.   -
Любопытная встреча. Но начнем с самого важного. Где Цири?
     - Здесь! - крикнула девочка, скрытая в листве. - Уже можно слезать?
     - Можно, - сказал ведьмак.
     - Но я не знаю как!
     - Так же, как залезала, только наоборот.
     - Я боюсь! Я на самой макушке!
     - Слезай, говорю! Нам надо поговорить, девочка моя!
     - Это о чем же?
     - Зачем, черт побери, ты залезла туда вместо того, чтобы убежать в лес?
Я убежал бы за тобой, и не пришлось бы... А, черт! Слезай!
     - Я сделала, как кот в сказке! Что бы я ни... получается плохо! Почему,
хотела бы я знать?
     - Я тоже, - сказал друид, слезая с коня, - хотел бы это знать.  И  твоя
бабушка, королева Калантэ, тоже хотела бы знать. Давай слезай, княжна.
     С дерева посыпались листья и сухие  веточки.  Лотом  послышался  резкий
треск разрываемой ткани, и наконец  появилась  Цири,  съезжающая  верхом  по
стволу. Вместо капюшона на курточке болтались художественные лоскуты.
     - Дядя Мышовур!
     - Собственной персоной. - Друид обнял девочку, прижал к себе.
     - Тебя прислала бабушка? Она очень страдает?
     - Не очень, - улыбнулся Мышовур. - Она  слишком  увлечена  вымачиванием
розог. Дорога в Цинтру, Цири, займет у  нас  некоторое  время.  Посвяти  его
тому, чтобы придумать объяснения своим поступкам. Это должно быть,  если  ты
соблаговолишь  воспользоваться  моим  советом,  очень  краткое   и   дельное
объяснение. Такое, которое  можно  проговорить  очень-очень  быстро.  И  все
равно, я думаю, последние  слова  тебе  придется  уже  выкрикивать,  княжна.
Очень, очень громко.
     Цири болезненно поморщилась, тихонечко фыркнула, а руки против  желания
поползли у нее к угрожаемому месту.
     - Пошли  отсюда,  -  сказал  Геральт,  осматриваясь.  -  Пошли  отсюда,
Мышовур.


8


     - Нет, - сказал друид, - Калантэ изменила  планы,  она  уже  не  желает
замужества Цири с Кистрином. У  нее  есть  на  то  свои  причины.  Ко  всему
прочему, думаю, тебе не надо объяснять, что после той мерзопакостной аферы с
подстроенным нападением на купцов король Эрвилл серьезно пал в моих  глазах,
а с моими глазами в  королевстве  считаются.  Нет,  мы  в  Настрог  даже  не
заглянем. Я забираю малышку прямо в Цинтру. Поехали с нами, Геральт.
     - Зачем?  -  Ведьмак  взглянул  на  накрытую  кожушком  Мышовура  Цири,
дремавшую под деревом.
     - Ты отлично знаешь зачем. Этот ребенок, Геральт, твое  Предназначение.
Третий раз, да, третий,  пересекаются  ваши  пути.  В  переносном,  конечно,
смысле, особенно если говорить о двух предыдущих. Пожалуй,  ты  не  назовешь
это случайностью?
     - Какая разница, как назову, - криво улыбнулся ведьмак. - Не в названии
дело, Мышовур. Зачем мне в Цинтру? Я уже бывал там, скрещивал  уже,  как  ты
это назвал, пути. И что?
     - Тогда ты потребовал, чтобы Калантэ, Паветта и ее муж  поклялись.  Они
клятву сдержали. Цири - Неожиданность. Предназначение требует, чтобы...
     - Чтобы я забрал ребенка и переделал в ведьмака? Девочку?  Посмотри  на
меня, Мышовур. Ты представляешь себе меня пригожей девочкой?
     - К черту твое ведьмачество, - занервничал друид. -  О  чем  ты  вообще
говоришь? Что тут общего?  Нет,  Геральт,  вижу,  ничего  ты  не  понимаешь,
придется объяснить проще. Слушай, любой дурак,  в  том  числе  и  ты,  может
потребовать  клятвы,  может  добиться  обещания  и  из-за  этого  не  станет
необычным. Необычен ребенок. И  необычна  связь,  которая  возникает,  когда
рождается такой ребенок. Надо еще ясней? Пожалуйста. С момента рождения Цири
уже не имеет значения, чего ты хочешь и  от  чего  отказываешься.  Ты,  черт
побери, не идешь в расчет. Не понимаешь?
     - Не кричи. Разбудишь ее. Наша Неожиданность, наш Сюрприз спит. А когда
проснется... Мышовур, даже от самого необычного можно...  порой  надо  уметь
отречься.
     - Ты же знаешь, - холодно  посмотрел  на  него  друид,  -  собственного
ребенка у тебя не будет никогда.
     - Знаю.
     - И отказываешься.
     - Отказываюсь. Вероятно, имею право?
     - Имеешь, - сказал Мышовур. - А как же.  Но  это  довольно  рискованно.
Есть такое древнее пророчество: у Меча Предназначения...
     - ...два острия, - докончил Геральт. - Слышал.
     - А! Делай как хочешь. - Друид отвернулся, сплюнул. - Подумать  только,
я готов был подставить за тебя шею...
     - Ты?
     - Да. В противоположность тебе я верю в  Предназначение.  И  знаю,  как
опасно  играть  с  обоюдоострым  мечом.  Не  играй,  Геральт.   Воспользуйся
представившейся возможностью. Преврати то, что  связывает  тебя  с  Цири,  в
нормальные, здоровые узы ребенка и опекуна. Ибо если нет... Тогда эта  связь
проявится иначе. Страшней.  Негативным  и  разрушительным  образом.  Я  хочу
уберечь от этого и тебя, и ее. Если ты захочешь ее забрать, я  возражать  не
стану. Я взял бы на себя риск объяснить Калантэ, почему...
     - Откуда ты  знаешь,  что  Цири  захочет  пойти  со  мной?  Из  древних
пророчеств?
     - Нет, - серьезно сказал Мышовур.  -  Оттуда,  что  уснула  она  только
тогда, когда ты ее приласкал. Что она мурлычет сквозь сон твое имя и  ручкой
ищет твою руку.
     - Достаточно, - Геральт встал, - а то я уж готов и вовсе взволноваться.
Бывай,  бородач.  Мои  поклоны  Калантэ.  А  относительно  Цири...  Придумай
что-нибудь.
     - Тебе не уехать, Геральт.
     - От Предназначения? - Ведьмак подтянул подпругу трофейного коня.
     - Нет, - сказал друид, глядя на спящую девочку. - От нее.
     Ведьмак покачал головой, вскочил в  седло.  Мышовур  сидел  неподвижно,
копаясь прутиком в погасшем костре.
     Геральт отъехал тихо, через вереск, доходящий до стремян, по  косогору,
ведущему в долину, к черному лесу.
     - Гера-а-альт!
     Он обернулся. Цири стояла на вершине холма, маленькая, серая фигурка  с
развевающимися пепельными волосами.
     - Не уходи!
     Он помахал ей рукой.
     - Не уходи, - тихо всхлипнула она. - Не ухо-о-оди!
     "Я должен, - подумал ведьмак. - Должен, Цири. Потому  что...  Я  всегда
ухожу".
     - Ничего у тебя не получится все равно. Вот увидишь! - крикнула она.  -
И не думай! Не убежишь! Я твое Предназначение, слышишь!
     "Предназначения  не  существует,  -  подумал  он.  -   Не   существует.
Единственное, что предназначено всем, это смерть.  Именно  смерть  -  второе
острие обоюдоострого меча. Одно - это я. А второе - смерть, идущая  за  мной
по пятам. Я не могу, мне нельзя подвергать опасности Цири".
     - Я - твое Предназначение! - донеслось до него с вершины  холма,  тихо,
отчаянно.
     Он тронул коня пяткой и поехал вперед, словно  в  бездну  углубляясь  в
черный, холодный и подмокший лес, в дружелюбную  тень,  во  мрак,  которому,
казалось, нет конца.

17

НЕЧТО БОЛЬШЕЕ (часть 1)
1
    Когда по доскам моста вдруг  зацокали  копыта,  Йурга  даже  не  поднял
головы, только тихо взвыл, отпустил колесо, с которым  мучился,  и  со  всей
доступной резвостью вполз под телегу. Распластавшись, сдирая спиной шершавую
корку засохшего навоза и грязи, покрывающую снизу дно повозки, он  дрожал  и
прерывисто повизгивал от страха.
     Конь медленно приблизился к телеге. Йурга видел,  как  он  осторожно  и
мягко ступает по прогнившим, омшелым доскам.
     - Вылезай, - сказал невидимый наездник.
     Йурга щелкнул зубами и втянул голову в плечи. Конь фыркнул, топнул.
     - Спокойно, Плотва,  -  проговорил  наездник.  Йурга  услышал,  как  он
похлопывает лошадь по шее. - Вылезай оттуда, человече. Я тебе ничего плохого
не сделаю.
     Купец ни на грош не поверил в заверения  незнакомца.  Однако  в  голосе
было что-то такое, что успокаивало и в то же время интриговало, хотя вряд ли
можно было назвать этот  голос  приятным.  Йурга,  вознося  шепотом  молитвы
нескольким богам сразу, осторожно высунул голову из-под телеги.
     У наездника были белые, как молоко, волосы,  стянутые  на  лбу  кожаным
ремешком, и черный шерстяной плащ, ниспадающий на круп каштановой лошади. На
Йургу верховой не смотрел.  Наклонившись  в  седле,  он  разглядывал  колесо
телеги,  по  самую  ступицу  застрявшее  между   растрескавшимися   досками.
Неожиданно  поднял  голову,  скользнул  по   купцу   взглядом   и   принялся
рассматривать заросли вдоль ущелья. Лицо его ничего не выражало.
     Йурга выкарабкался из-под телеги, заморгал, вытер  нос,  размазывая  по
физиономии деготь, прихваченный  со  ступицы.  Наездник  уставился  на  него
темными прищуренными, проницательными, острыми, как рыбьи косточки, глазами.
Йурга молчал.
     - Вдвоем не вытащить, - сказал наконец незнакомец, указав на застрявшее
колесо. - Один ехал?
     - Сам-третей, - промямлил Йурга. - Со слугами. Сбежали, гады...
     - Неудивительно, - сказал наездник, глядя под мост, на  дно  ущелья.  -
Ничего странного. Думаю, тебе следует поступить так же. Самое время.
     Йурга не проследил за взглядом незнакомца. Не хотел смотреть  на  груды
черепов, ребер и берцовых костей, разбросанных меж  камней  и  выглядывающих
из-под лопухов и крапивы, покрывавших  русло  высохшей  речки.  Боялся,  что
достаточно еще  раз  увидеть  черные  провалы  глазниц,  выщеренные  зубы  и
потрескавшиеся мослы,  чтобы  все  его  самообладание  развеялось  и  жалкие
остатки храбрости  улетучились,  как  воздух  из  рыбьего  пузыря,  заставив
мчаться по тракту в гору, обратно, давясь собственным криком, как это было с
возницей и слугой меньше часа назад.
     - Чего ждешь? - тихо спросил наездник,  поворачивая  коня.  -  Темноты?
Тогда будет поздно. Они явятся за тобой, как только  стемнеет.  А  может,  и
раньше. Давай прыгай на коня за мной, сзади. Убираемся отсюда, и  как  можно
скорее.
     - А телега? - в голос завыл Йурга, не  очень  понятно,  со  страха  ли,
отчаяния или бешенства. - А товары? Целый год трудов. Уж лучше подохнуть! Не
оставлю-ю-ю!
     - Сдается мне, ты еще не знаешь, куда тебя  лихо  занесло,  дружище,  -
спокойно проговорил незнакомец, указывая рукой на  чудовищное  кладбище  под
мостом. - Говоришь, не бросишь телеги? Да пойми ты, когда наступит  темнота,
тебя не спасет даже сокровищница короля Дезмода, не  то  что  твой  паршивый
воз. Какого черта тебе взбрело в  голову  ехать  через  это  урочище?  Решил
дорогу срезать. Не знаешь, что тут творится со времен войны?
     Йурга покрутил головой: не знаю, мол.
     - Не знаешь, ну-ну, - бросил незнакомец. - Но то,  что  лежит  на  дне,
видел? Трудно не заметить.  Это  те,  которые  тоже  срезали  дорогу.  А  ты
говоришь, не бросишь телеги. А кстати, интересно узнать, что там у тебя?
     Йурга не ответил, глядя на наездника исподлобья и пытаясь  решить,  что
лучше - "пакля" или "старые тряпки".
     Наездника, казалось, не очень интересовал ответ. Он успокоил  каштанку,
грызущую удила и потряхивающую гривой.
     - Господин, - пробормотал наконец купец. - Помогите. Спасите. До  конца
жизни помнить  буду...  Не  оставляйте...  Что  захотите  дам,  чего  только
захотите... Спасите, господин!
     Незнакомец резко повернул голову, обеими руками опершись о луку.
     - Как ты сказал?
     Йурга молчал, раскрыв рот.
     - Дашь, чего захочу? А ну повтори.
     Йурга хлюпнул носом, закрыл рот и пожалел, что у  него  нет  бороды,  в
которую можно бы наплевать. В голове кипело от фантастических  предположений
касательно награды, которую мог потребовать странный пришелец.  Однако  все,
включая и право ежедневных любовных игр  с  его  молодой  женой  Златулиной,
казалось не столь страшным, как перспектива потерять воз, и, уж конечно,  не
таким ужасным, как возможность оказаться на дне поймы в качестве еще  одного
побелевшего скелета. Купеческая привычка заставила его мгновенно  произвести
расчеты. Верховой, хоть и не походил на привычного  оборванца,  бродягу  или
мародера, каких после войны расплодилось на дорогах тьма-тьмущая, не мог все
же ни в коем разе  быть  и  вельможей,  комесом  или  одним  из  зазнавшихся
рыцарьков, слишком много мнящих о себе  и  находивших  удовольствие  в  том,
чтобы сдирать три шкуры с ближних. Йурга решил, что больше чем  на  двадцать
штук золота он не потянет. Однако натура торгаша удержала его от того, чтобы
назвать цену самому, и он ограничился лишь бормотанием  о  благодарности  до
конца дней своих.
     - Я спросил, -  спокойно  напомнил  незнакомец,  переждав,  пока  купец
замолкнет, - дашь ли ты мне то, что я пожелаю?
     Выхода не  было.  Йурга  сглотнул,  наклонил  голову  и  несколько  раз
утвердительно кивнул.  Незнакомец,  вопреки  его  ожиданиям,  не  рассмеялся
зловеще, а совсем даже наоборот, казалось, его вовсе не обрадовала победа  в
переговорах. Наклонившись в седле, он плюнул вниз и угрюмо проворчал:
     - Что я делаю? Зачем все это? Ну ладно, хорошо. Попробую тебя вытащить,
хотя, как знать, не кончится ли все  это  скверно  для  нас  обоих.  А  если
удастся, то взамен...
     Йурга съежился, готовый зареветь.
     - Дашь мне то, - неожиданно быстро договорил наездник в черном плаще, -
что, вернувшись, застанешь дома, но чего застать не ожидал. Обещаешь?
     Йурга застонал и быстро кивнул.
     - Хорошо, - проговорил незнакомец. - А теперь отойди.  А  еще  лучше  -
лезь снова под телегу. Солнце вот-вот сядет.
     Он соскочил с седла, скинул плащ, и Йурга увидел, что незнакомец  носит
за спиной на ремне, наискось пересекающем грудь, меч. У него  было  туманное
ощущение, что когда-то он уже слышал о людях,  именно  так  носящих  оружие.
Черная кожаная, доходящая до бедер куртка с длинными манжетами,  искрящимися
от  серебристых  набивок,  могла  указывать  на  жителя  Новиграда  или  его
окрестностей, впрочем, мода на такую одежду в последнее время вообще  широко
распространилась, особенно среди молодежи. Однако молодым незнакомец не  был
наверняка.
     Наездник стащил с лошади вьюки, повернулся. На груди у него покачивался
на серебряной цепочке медальон. Под мышкой  он  держал  небольшой  окованный
сундучок и продолговатый сверток, окутанный кожей и перехваченный ремнем.
     - Ты все еще не подлез?  -  спросил  он,  подходя.  Йурга  увидел,  что
медальон изображает оскаленную клыкастую волчью морду.
     - Вы... ведьмак? - вспомнил он тут же.
     - Угадал, - пожал плечами незнакомец. - Ведьмак. А  теперь  отойди.  На
другую сторону телеги. Не высовывайся оттуда и сиди смирно. Мне надо недолго
побыть одному.
     Йурга послушался. Присел у колеса,  накрывшись  епанчой.  Он  не  хотел
смотреть, что делает незнакомец  по  другую  сторону  телеги,  а  тем  более
глядеть на кости, валяющиеся на дне высохшего  русла.  Поэтому  рассматривал
собственные башмаки и зеленые звездочки мха, покрывающего  прогнившие  доски
моста.
     Ведьмак.
     Солнце заходило.
     Он услышал шаги.
     Незнакомец медленно, очень медленно  вышел  из-за  телеги  на  середину
моста. Он стоял к Йурге спиной, и на спине  у  него  был  уже  не  тот  меч,
который Йурга видел недавно. Теперь это было красивое  оружие  -  головка  и
эфес меча и оковка ножен горели, как звезды,  блестели  даже  в  наступающих
сумерках, хотя света уже почти не было -  погасло  даже  пурпурно-золотистое
мерцание, еще совсем недавно висевшее над лесом.
     - Господин...
     Незнакомец обернулся. Йурга с трудом сдержал крик.
     Лицо чужака было белым - белым и  пористым,  как  отжатый,  только  что
вынутый из тряпки творог. А глаза... О боги, взвыло что-то в Йурге. Глаза...
     - За телегу, быстро, - прохрипел незнакомец.  Это  был  не  тот  голос,
который Йурга слышал раньше. Купец вдруг почувствовал, как  сильно  докучает
ему переполненный мочевой пузырь. Незнакомец повернулся и прошел  дальше  на
мост.
     Ведьмак.
     Конь, привязанный к обрешетке  телеги,  фыркнул,  заржал,  глухо  забил
копытами по доскам.
     Над ухом Йурги зазвенел комар. Купец даже не пошевелил рукой, чтобы его
отогнать.  Зазвенел  второй.  Целые  тучи  комаров  звенели  а  зарослях  на
противоположной стороне яра. Бренчали.
     И выли.
     Йурга, до боли стиснув зубы, сообразил, что это вовсе не комары.
     Из мрака, густеющего на покрытом кустами  склоне,  появились  маленькие
уродливые фигурки - не больше четырех локтей,  худые,  словно  скелеты.  Они
вышли на мост странной походкой, словно цапли, резкими  быстрыми  движениями
высоко поднимая шишковатые колени.  Глаза  под  плоскими  складчатыми  лбами
светились желтым, в широких лягушачьих пастях блестели белые  конские  зубы.
Уродцы, шипя, приближались.
     Незнакомец, словно статуя, неподвижно  стоявший  посреди  моста,  вдруг
поднял  правую  руку,  странно   сложив   пальцы.   Отвратительные   карлики
попятились, зашипели громче, но тут же снова двинулись вперед, все  быстрее,
поднимая длинные, тонкие, как прутики, когтистые лапы.
     По доскам слева заскребли когти, из-под моста выскочил вдруг  очередной
уродец,  остальные,  странно  подпрыгивая,   ринулись   вперед.   Незнакомец
закружился на  месте,  сверкнул  меч,  выхваченный  неведомо  когда.  Голова
забирающегося на мост существа отлетела на сажень  вверх,  волоча  за  собой
косу крови. Белоголовый прыжком налетел на группу других, завертелся, быстро
рубя налево и направо. Уродцы, размахивая лапами и воя, кинулись на него  со
всех сторон, не обращая внимания на сверкающий, режущий, как бритва, клинок.
Йурга скорчился, прижавшись к телеге.
     Что-то  упало  ему  под  ноги,  обрызгало  кровью.  Это  была  длинная,
костлявая, чешуйчатая, как куриная нога, лапа с четырьмя когтями.
     Купец вскрикнул. И тут же почувствовал, как что-то пробегает рядом.  Он
скрючился еще больше, хотел нырнуть под телегу, в этот самый  момент  что-то
свалилось ему на шею, а когтистые лапы впились в висок и щеку.  Он  заслонил
глаза, рыча и  дергая  головой,  вскочил  и  нетвердыми  шагами  выбежал  на
середину моста, спотыкаясь о валяющиеся на досках трупы. На мосту кипел  бой
- Йурга не видел ничего, кроме яростной борьбы, кучи, из которой то  и  дело
высверкивал луч серебристого острия.
     - Спа-а-асите!  -  завопил  он,  чувствуя,  как  острые  клыки,  пробив
войлочную шапку, впиваются в затылок.
     - Голову вниз!
     Он втиснул подбородок в грудь, ловя глазом блеск меча. Клинок засвистел
в воздухе, скользнул по шапке. Послышался  отвратительный  мокрый  хруст,  и
Йурге на спину, словно из  ведра,  хлынула  горячая  жидкость.  Он  упал  на
колени, пригнетаемый мертвым уже грузом, висящим на шее.
     На его глазах  еще  три  чудища  выскочили  из-под  моста.  Подпрыгивая
наподобие странных кузнечиков,  они  вцепились  в  бедра  незнакомца.  Один,
получив короткий удар по жабьей морде, дернулся и  упал  на  доски.  Второй,
пораженный самым концом меча, повалился,  дергаясь  в  судорогах.  Остальные
облепили белоголового, словно муравьи, оттеснили к краю моста. Один  из  них
вылетел из клубка, выгнувшись назад, брызжа кровью, дергаясь и  воя.  И  тут
весь спутавшийся клубок перевалил через край  моста  и  рухнул  вниз.  Йурга
упал, закрывая голову руками.
     Из-под моста взвились  торжествующие  визги  уродцев,  которые  тут  же
перешли в крики боли, вопли, прерываемые свистом клинка. Из темноты  донесся
грохот  камней  и  хруст  скелетов,  потом  снова  свист  меча  и  мгновенно
оборвавшийся, отчаянный, замораживающий кровь в жилах скрежет.
     Потом была уже только тишина, прерываемая  резкими  криками  испуганной
птицы в глубине леса, в гуще огромных деревьев. Вскоре замолчала и она.
     Йурга сглотнул, поднял голову, с трудом встал. По-прежнему  было  тихо,
не шелестели даже листья, весь лес, казалось, онемел от ужаса.  Рваные  тучи
затянули небо.
     - Эй...
     Он обернулся, машинально заслоняясь  поднятыми  руками.  Ведьмак  стоял
перед ним, неподвижный, черный, с блестящим мечом в  низко  опущенной  руке.
Йурга обратил внимание на то, что стоит он как-то криво, клонится набок.
     - Что с вами, господин?
     Ведьмак не ответил. Шагнул неловко и  тяжело,  с  трудом  двигая  левую
ногу. Протянул руку, ухватился за телегу. Йурга увидел  кровь,  блестящую  и
черную, текущую по доскам.
     - Вы ранены, господин!
     Ведьмак не ответил. Глядя прямо в глаза купцу, он вдруг повис  на  краю
телеги и медленно сполз на доски моста.


2


     - Осторожнее, помаленьку... Под голову... Эй, поддержите ему голову!
     - Сюда, сюда, на телегу!
     - О боги, он истечет  кровью...  Господин  Йурга,  кровь  просачивается
сквозь повязку...
     - Не болтать! Вперед, гони, Поквит, живей! Накрой его кожушком,  Велль,
не видишь - дрожит?
     - Может, дать немного самогонки?
     - Он же в обмороке! Ну ты и впрямь сдурел, Велль. А самогон давай сюда,
надо глотнуть... Вы, псы, стервецы, подлые  трусы!  Сбежать,  оставить  меня
одного!
     - Господин Йурга! Он что-то бормочет!
     - Что? Что бормочет-то?
     - Э, чтой-то непонятное... Вроде имя чье-то...
     - Какое?
     - Йеннифэр...


3


     - Где... я?
     - Лежите,  господин,  не  двигайтесь,  а  то  снова  все  разорвется  и
полопается. До кости бедро рассадили, паскуды, жуть, сколь крови  вытекло...
Не узнаете? Йурга я! Это меня вы на мосту спасли, помните?
     - Угу...
     - Пить, небось, хотите?
     - Чертовски...
     - Пейте, господин, пейте. Горячка вас пекет.
     - Йурга... Где мы?
     - На телеге едем. Молчите,  господин,  не  шевелитесь.  Надо  из  лесов
выбраться к людским хатам. Найти кого, кто в лечении смыслит. Того,  что  мы
вам намотали, мало. Кровь все едино течет...
     - Йурга...
     - Да?
     - В моем сундучке... Флакон... С зеленой жидкостью. Сорви печать и  дай
мне... В какой-нибудь чарке.  Чарку  вымой  как  следует  и  чтоб  никто  не
прикасался к флакону... Если жизнь дорога...  Быстрее,  Йурга.  Черт,  ну  и
трясет твою колымагу. Флакон, Йурга, флакон...
     - Уже готово... Пейте...
     - Спасибо... Теперь слушай. Сейчас я усну.  Буду  метаться  и  бредить,
потом лежать словно мертвый. Это ничего, не бойся...
     - Лежите, господин, не то рана отворится и кровь из вас уйдет.
     Он упал на шкуры, запрокинул голову, чувствовал, как купец укрывает его
кожухом и попоной, от которой сильно несло конским потом.  Телега  тряслась,
каждый толчок отзывался дикой болью в бедре. Геральт стиснул зубы.
     Над собой он видел миллиарды звезд. Они были так близко, что, казалось,
достаточно  протянуть  руку.  Над  самой  головой,  над  самыми   верхушками
деревьев.
     Он выбирал дорогу так, чтобы держаться в стороне  от  света,  от  огней
костров, чтобы все время находиться в укрытии  из  колеблющихся  теней.  Это
было нелегко - кругом пылали  костры  из  пихтовых  стволов,  языки  пламени
взвивались к небу красными сполохами, усеянными блестками искр, метили  тьму
более  светлыми  полотнищами  дымов,  стволы  трещали,  стреляли  вспышками,
высвечивая пляшущих повсюду людей.
     Геральт  задержался,  чтобы  пропустить  мчащийся  на  него,  бушующий,
перекрывающий дорогу, орущий и дикий хоровод. Кто-то дернул  его  за  рукав,
пытаясь сунуть в руку деревянный, исходящий  пеной  жбанчик.  Он  легко,  но
решительно отстранил качающегося мужчину, разбрызгивающего  вокруг  пиво  из
бочонка, который держал под мышкой. Он не хотел пить.
     Не в такую ночь, как эта.
     Неподалеку, на подмостках из березовых стволов,  вздымающихся  рядом  с
огромным костром, светловолосый Майский Король в венке и в брюках из голубой
ткани целовал рыжую Майскую Королеву, тиская  ее  груди,  выпирающие  сквозь
тонкую, пропотевшую полотняную рубаху. Монарх был  более  чем  слегка  пьян,
покачивался, старался удержать равновесие, обнимая плечи Королевы,  прижимал
к ней пятерню, стиснутую на кружке пива. Королева, тоже не вполне трезвая, в
венке, сползшем на глаза, обнимала Короля за шею и перебирала ногами.  Толпа
плясала  под  помостом,  пела,  верещала,  потрясала  палками,   обмотанными
гирляндами зелени и цветов.
     - Беллетэйн! - крикнула прямо в ухо Геральту  юная  невысокая  девушка.
Потянув его за рукав, заставила вертеться посреди окружившего  их  хоровода.
Сама заплясала рядом, хлопая юбкой. Ее волосы развевались, полные цветов. Он
позволил ей увлечь себя в танце,  они  закружились,  ловко  уворачиваясь  от
других пар.
     - Беллетэйн! Майская Ночь!
     Вокруг возня, писк, нервный смех, изображающий борьбу  и  сопротивление
очередной девушки, уносимой  парнем  в  темноту,  за  пределы  крута  света.
Хоровод, покрикивая, извивался змеей меж кострами. Кто-то споткнулся,  упал,
разорвав цепь рук, разделив людей на небольшие группки.
     Девушка,  глядя  на  Геральта  из-под  украшавших   ее   лоб   листьев,
приблизилась, прижалась к нему, охватив руками,  порывисто  дыша.  Он  грубо
схватил  ее,  грубее,  чем  намеревался.  Руки,   прижатые   к   ее   спине,
почувствовали горячую влажность тела, проникающую  сквозь  тонкий  лен.  Она
подняла голову. Глаза были закрыты, зубы блестели из-под приподнятой верхней
губы. От нее несло потом и аиром, дымом и желанием.
     "А почему бы и нет", - подумал он, продолжая мять ее платьице и  спину,
тешась влажным, парящим теплом на пальцах. Девушка была не  в  его  вкусе  -
слишком маленькая, слишком пухленькая, - он чувствовал под рукой место,  где
чересчур тесный лифчик врезался в тело, делил спину на две четко  различимые
округлости там, где их быть не должно. "Почему бы и нет,  -  подумал  он,  -
ведь в такую ночь... Это не имеет значения".
     Беллетэйн... Огни по самый горизонт. Беллетэйн, Майская Ночь.
     Ближайший костер с треском сожрал  брошенные  ему  сухие  растопыренные
можжевелины, брызнул ярким золотом, залившим  все  вокруг.  Девушка  подняла
голову, раскрыла глаза, взглянула ему в лицо. Он  услышал,  как  она  громко
втягивает воздух, почувствовал, как напрягается, как резко упирается  руками
ему в грудь. Он тут же отпустил ее. Она качнулась, отбросив тело на длину не
полностью выпрямленных рук,  но  не  оторвала  своих  бедер  от  его.  Потом
опустила голову, отвела руки, отстранилась, глядя в сторону.
     Они несколько мгновений не двигались,  но  вот  возвращающийся  хоровод
снова налетел  на  них,  захватил,  развел.  Девушка  быстро  отвернулась  и
убежала, неловко пытаясь присоединиться к танцующим. Оглянулась. Только один
раз.
     Беллетэйн...
     "Что я здесь делаю?"
     Во мраке заискрилась звезда, замигала, приковала  взгляд.  Медальон  на
шее ведьмака дрогнул.  Геральт  непроизвольно  расширил  зрачки,  без  труда
пробил взглядом тьму.
     Женщина не была кметкой.  Кметки  не  носят  черных  бархатных  плащей.
Кметки, которых мужчины несли либо  тянули  в  заросли,  кричали,  хохотали,
трепыхались и сопротивлялись, как форели, которых вытаскивают из воды. И  ни
одна из них не вела во мрак высоких, светловолосых  парней  в  развевающихся
рубахах. Эта - вела.
     Деревенские девушки  никогда  не  носят  на  шее  бархоток  и  усеянных
бриллиантами обсидиановых звезд.
     - Йеннифэр...
     Неожиданно  расширившиеся  фиолетовые   глаза,   горящие   на   бледном
треугольном лице.
     - Геральт...
     Она отпустила руку светловолосого  херувима  с  грудью,  блестевшей  от
пота, словно надраенная медная пластина. Парень покачнулся, упал на  колени,
водил головой, оглядывался, моргал. Медленно встал, глянул на них ничего  не
понимающим, растерянным взглядом, потом нетвердыми шагами пошел  к  кострам.
Чародейка даже не посмотрела ему вслед. Она пристально глядела на  ведьмака,
а ее рука сильно стискивала край плаща.
     - Приятно  снова  встретиться,  -  сказал  он  свободно.   И   тут   же
почувствовал, как улетучивается возникшее было между ними напряжение.
     - И верно, - улыбнулась она. Ему  казалось,  что  в  этой  улыбке  было
что-то вымученное, но уверен он не был. - Весьма приятная неожиданность,  не
отрицаю. Что ты тут делаешь, Геральт? Ах... Прости, извини за  бестактность.
Ну конечно, то же, что и я. Ведь это Беллетэйн. Просто ты поймал  меня,  так
сказать, на месте преступления.
     - Я тебе помешал.
     - Переживу, - засмеялась она.  -  Ночь  не  кончилась.  Захочу,  увлеку
другого.
     - Жаль, я так  не  умею,  -  сказал  он,  с  большим  трудом  изображая
равнодушие. - Только что одна увидела при свете мои глаза и сбежала.
     - Под утро, - сказала Йеннифэр, улыбаясь все искусственнее, - когда они
совсем уже ошалеют, им это станет безразлично. Еще найдешь какую-нибудь,  не
волнуйся...
     - Йен... - слова застряли у него в горле. Они смотрели  друг  на  друга
долго, очень долго, а красный отсвет огня играл на их лицах. Йеннифэр  вдруг
вздохнула, прикрыв глаза ресницами.
     - Нет, Геральт. Не надо начинать...
     - Это Беллетэйн, - прервал он. - Ты забыла?
     Она, не торопясь, подошла, положила  ему  руки  на  плечи,  медленно  и
осторожно прижалась к нему, коснулась лбом груди. Он гладил ее волосы  цвета
воронова крыла, рассыпавшиеся локонами, крутыми, как змеи.
     - Поверь, - шепнула она, поднимая голову. - Я не задумалась  бы  ни  на
миг, если б дело было только... Но это бессмысленно. Все начнется  заново  и
кончится тем же, что и раньше. Это бессмысленно...
     - Разве все должно иметь смысл? Это Беллетэйн.
     - Беллетэйн, - она отвернулась. - Ну и что? Что-то ведь привело  нас  к
их кострам, к этим веселящимся людям. Мы собирались плясать,  безумствовать,
слегка задурманиться и  воспользоваться  ежегодно  царящей  здесь  свободой,
неразрывно  связанной  с  праздником   повторяющегося   цикла   природы.   И
пожалуйста, мы встречаемся после... Сколько же прошло... Год?
     - Год, два месяца и восемнадцать дней.
     - Как трогательно. Ты специально?
     - Специально, Йен...
     - Геральт, - прервала она,  резко  отстраняясь  и  поднимая  голову.  -
Скажем ясно: я не хочу.
     Он кивнул в знак того, что сказано достаточно ясно.
     Йеннифэр откинула плащ на спину. Под плащом  была  очень  тонкая  белая
блузка и черная юбка, стянутая пояском из серебряных звеньев.
     - Не хочу, - повторила она, - начинать сначала. А сделать с  тобой  то,
что я собиралась сделать с тем блондинчиком... По тем  же  правилам...  Это,
Геральт, кажется мне каким-то неладным. Оскорбительным и  для  тебя,  и  для
меня. Понимаешь?
     Он снова кивнул. Она поглядела на него из-под опущенных ресниц.
     - Не уйдешь?
     - Нет.
     Она немного помолчала, беспокойно пошевелила пальцами.
     - Ты обиделся?
     - Нет.
     - Тогда  пойдем  присядем  где-нибудь  подальше  от  гомона,  поболтаем
немного. Потому что,  видишь  ли,  я  ведь  рада  нашей  встрече.  Серьезно.
Посидим... Хорошо?
     - Хорошо, Йен.
     Они отошли во мрак, в заросли вереска,  к  черной  стене  леса,  обходя
свившиеся в объятиях пары. Чтобы найти место только для  себя,  им  пришлось
уйти далеко. Сухой  холмик,  помеченный  стройным,  словно  кипарис,  кустом
можжевельника.
     Чародейка расстегнула брошь плаща, тряхнула им, расстелила на земле. Он
сел рядом с ней. Ему очень хотелось ее обнять, но из упрямства он не  сделал
этого. Йеннифэр поправила глубоко вырезанную блузку, проницательно взглянула
на него, вздохнула и обняла. Можно было этого ожидать. Чтобы  читать  мысли,
ей приходилось напрягаться, но намерения она улавливала непроизвольно.
     Они молчали.
     - Эх, -  сказала  она  вдруг,  отодвигаясь.  Подняла  руку,  выкрикнула
заклинание. Над их головами взлетели  красные  и  зеленые  шары,  разрываясь
высоко в небе. Они распускались разноцветными пушистыми цветами. Со  стороны
костров долетел смех и радостные восклицания.
     - Беллетэйн, - грустно сказала она, - Майская Ночь... Цикл повторяется.
Пусть радуются... если могут.
     В округе были и другие чародеи. Вдалеке врезались в небо три  оранжевые
молнии, а с другой стороны, из-за леса, взвился настоящий  гейзер  радужных,
кружащихся метеоров. Люди у  костров  громко  и  изумленно  ахали,  кричали.
Геральт сдержанно гладил локоны Йеннифэр, вдыхал аромат сирени и крыжовника.
"Если я слишком сильно буду ее желать, - подумал он,  -  она  почувствует  и
обидится. Нахохлится, ощетинится и оттолкнет меня. Я спрошу спокойно, что  у
нее слышно..."
     - Ничего у меня не  слышно,  -  сказала  ока,  а  в  ее  голосе  что-то
дрогнуло. - Ничего такого, о чем стоило бы говорить.
     - Не надо, Йеннифэр. Не читай меня. Это смущает.
     - Прости. Я непроизвольно. А у тебя, Геральт, что нового?
     - Ничего. Ничего такого, о чем стоило бы говорить.
     Помолчали.
     - Беллетэйн! -  проворчала  она  вдруг,  и  он  почувствовал,  как  она
напрягается и как напружинивается рука, прижатая к его груди.  -  Веселятся.
Празднуют извечный цикл обновления природы. А мы? Что делаем здесь  мы?  Мы,
реликты,  обреченные  на  вымирание,   на   гибель   и   забвение?   Природа
возрождается, повторяется цикл. Но не мы, Геральт. Мы не можем  повторяться.
Нас лишили такой  возможности.  Нам  дана  способность  творить  с  природой
невероятное, порой просто противоречащее ей. И одновременно  отобрали  самое
простое и самое естественное, присущее природе. Какая корысть с того, что мы
живем дольше их? После нашей зимы не придет весна, мы не возродимся, то, что
кончается, кончается вместе с нами. Но и тебя, и меня влечет к  этим  огням,
хотя  наше  присутствие  здесь  -  злая  и  кощунственная  насмешка  над  их
праздником.
     Он молчал. Он не любил, когда она впадала в такое настроение,  источник
которого ему был слишком хорошо известен. "Опять, - подумал он, - опять  это
начинает  ее  мучить".  Было  время,  когда  казалось,   что   она   забыла,
примирилась, как и другие. Он обнял  ее,  прижал,  легонько  покачивал,  как
ребенка. Она не  сопротивлялась.  Он  не  удивился.  Он  знал,  что  ей  это
необходимо.
     - Знаешь, Геральт, - вдруг сказала она уже спокойно. - Больше всего мне
недоставало твоего молчания.
     Он коснулся губами ее волос, уха. "Я хочу тебя, Йен. - подумал он. -  Я
хочу тебя, ты же знаешь. Ведь ты знаешь, Йен".
     - Знаю, - шепнула она.
     - Йен...
     Она снова вздохнула.
     - Только сегодня, - взглянула она на него широко раскрытыми глазами.  -
Только эта ночь, которая сейчас кончится. Пусть  это  будет  наш  Беллетэйн.
Завтра мы расстанемся. Пожалуйста, не рассчитывай на большее, я не  могу,  я
не могла бы... Прости. Если я тебя обидела, поцелуй меня и уйди.
     - Если поцелую - не уйду.
     - Я надеялась на это.
     Она наклонила голову. Он коснулся губами ее раскрытых  губ.  Осторожно.
Сперва верхней, потом нижней. Вплетая пальцы в крутые  локоны,  коснулся  ее
уха, бриллиантовой сережки, шеи. Йеннифэр, возвращая  поцелуй,  прижалась  к
нему, а ее ловкие пальцы быстро и уверенно расправлялись  с  застежками  его
куртки.
     Она опустилась навзничь на плащ, раскинутый на мягком мхе. Он  прижался
губами к ее груди, почувствовал,  как  твердеют  и  обозначаются  соски  под
тоненькой тканью блузки. Она порывисто дышала.
     - Йен...
     - Молчи... Прошу тебя...
     Прикосновение ее гладкой, холодной кожи, электризующие пальцы и ладонь.
Дрожь вдоль спины, в которую впились ее ногти.  Со  стороны  костров  крики,
пение, свист, далекий туман искр в пурпурном дыме.  Ласка  и  прикосновение.
Ее. Его. Дрожь. И нетерпение. Плавное прикосновение ее  бедер,  охватывающих
его, стискивающих замком.
     Беллетэйн!
     Дыхание, разрываемое на вздохи. Вспышки под  веками,  аромат  сирени  и
крыжовника. Майская  Королева  и  Майский  Король?  Кощунственная  насмешка?
Беспамятство?
     Беллетэйн! Майская Ночь!
     Стон. Ее? Его? Черные локоны на глазах,  на  губах.  Сплетенные  пальцы
дрожащих рук. Крик. Ее? Черные ресницы. Мокрые. Стон. Его?
     Тишина. Вечность в тишине.
     Беллетэйн... Огни по самый горизонт...
     - Йен?
     - Ах, Геральт...
     - Йен... Ты плачешь?
     - Нет!
     - Йен...
     - Ведь я обещала себе... Обещала...
     - Молчи. Не надо. Тебе не холодно?
     - Холодно.
     - А теперь?
     - Теплее.
     Небо светлело в пугающем темпе, черная стена  леса  выострила  контуры,
выглянула из бесформенного мрака четкая, зубчатая линия  верхушек  деревьев.
Выползающий из-за них голубоватый предвестник зари разлился вдоль горизонта,
гася лампадки звезд. Стало холодней. Он крепче прижал ее, накрыл плащом.
     - Геральт?
     - У?
     - Сейчас рассветет.
     - Знаю.
     - Я тебя обидела?
     - Чуточку.
     - Все начнется сначала?
     - Это никогда не кончалось.
     - Пожалуйста... Я начинаю чувствовать себя...
     - Молчи. Все прекрасно.
     Запах дыма, плывущего по вереску. Запах сирени и крыжовника.
     - Геральт?
     - Да?
     - Помнишь нашу встречу в Пустульских Горах? И того золотого  дракона...
Как его звали?
     - Три Галки. Помню.
     - Он сказал нам...
     - Я помню. Йен.
     Она целовала его в  то  место,  где  шея  переходит  в  ключицу,  потом
положила туда голову, щекоча волосами.
     - Мы  созданы  друг  для  друга,  -  шепнула   она.   -   Может   быть,
предназначены? Но  ведь  из  этого  ничего  не  получится.  Жаль,  но  когда
рассветет, мы расстанемся. Иначе быть не может. Мы должны расстаться,  чтобы
не обидеть друг друга. Мы, предназначенные друг другу.  Созданные  друг  для
друга. Жаль. Тот или те, кто создавал нас, должны были позаботиться о чем-то
большем. Одного Предназначения недостаточно, его  слишком  мало.  Необходимо
нечто большее. Прости меня. Я должна была тебе это сказать.
     - Я знаю.
     - Я знала, что не было смысла любить друг друга.
     - Ошибаешься. Был. Несмотря ни на что.
     - Поезжай в Цинтру. Геральт.
     - Что?
     - Поезжай в Цинтру. Поезжай туда и на этот раз не отказывайся. Не делай
того, что сделал тогда... Когда ты там был...
     - Откуда ты знаешь?
     - Я знаю о тебе все. Запомнил? Поезжай в Цинтру, поезжай туда как можно
скорее. Грядут тяжелые времена, Геральт. Очень тяжелые. Ты обязан успеть...
     - Йен...
     - Молчи, прошу тебя.
     Холодает. Все холодней. И светлее.
     - Не уходи. Дождемся утра...
     - Дождемся.

18

НЕЧТО БОЛЬШЕЕ (часть 2)
4
     - Не шевелитесь,  господин.  Надо  сменить  повязку,  потому  как  рана
кровоточит, а нога страшно опухла. О боги, как это паршиво выглядит...  Надо
как можно скорее добыть лекаря...
     - Чихал я на лекаря, - простонал ведьмак. - Давай  сюда  мой  сундучок,
Йурга. Вон тот флакон. Лей прямо на рану. О дьявольщина!!!  Ничего,  ничего,
лей еще... О-о-ох! Лады. Заверни покрепче и накрой меня...
     - Распухло, господин, все бедро. И горячка бьет.
     - Чихал я на горячку. Йурга?
     - Да?
     - Я забыл тебя поблагодарить...
     - Не вы, господин, должны благодарить, а я. Это вы  мне  жизнь  спасли,
меня защищая, урон понесли. А я? Что я такого сделал? Человека раненого, без
чувств, перевязал, на воз положил, не дал помереть? Обычная штука,  господин
ведьмак.
     - Не  такая  уж  обычная,  Йурга.  Меня  уже  бросали...   в   подобных
ситуациях... Как пса...
     Купец, опустив голову, помолчал.
     - Оно, конечно, так, отвратный нас  свет  окружает,  -  пробормотал  он
наконец. - Токмо это не повод, чтобы все мы паршивели. Добро нам  требуется.
Этому меня учил мой отец, тому же я своих сынов учу.
     Ведьмак молчал, рассматривая ветви  деревьев,  висящие  над  дорогой  и
перемещающиеся  по  мере  движения  телеги.  Бедро  рвало,  но  боли  он  не
чувствовал.
     - Где мы?
     - Перешли вброд речку Траву,  едем  по  Мехунским  Лесам.  Это  уже  не
Темерия, а Содден. Вы проспали границу, когда таможники в  телеге  шуровали.
Ну, скажу вам, охали они, видя вас, сильно. Но старший над  ними  знал  вас,
без задержки велел пропустить.
     - Знал меня?
     - Ага. Геральтом величал. Сказал так: Геральт из Ривии. Это ваше имя?
     - Мое...
     - Этот таможник обещал послать кого-нито с вестью, что, дескать, лекарь
надобен. Ну я еще сунул ему то-се в лапу, чтоб не запамятовал.
     - Благодарю, Йурга.
     - Нет, господин ведьмак. Я же сказал, что я вас благодарю. И не только.
Я вам еще кой-чего должен. Мы уговорились... Что с вами? Вам скверно?
     - Йурга... Флакон с зеленой печаткой...
     - Господин... Вы же снова... Уж как вы  тогда  страшно  кричали  сквозь
сон...
     - Надо, Йурга.
     - Воля ваша. Погодите, щас в чарку вылью. Ну, боги, лекарь надобен, как
шибчей, не то...
     Ведьмак отвернул голову. Он слышал крики  детей,  играющих  в  высохшем
внутреннем рве, окружающем дворцовые стены.  Ребят  было  около  десятка,  и
шумели они жутко, перекрикивая друг друга тонкими,  возбужденными,  ломкими,
переходящими в фальцет голосами. Носились по рву туда и  обратно,  напоминая
косяк быстрых рыбок,  молниеносно  и  неожиданно  меняющих  направление,  но
всегда держащихся вместе.  Как  обычно,  вслед  за  шумливыми,  тощими,  как
пугала, старшими мальчиками  бегал  не  поспевающий  за  ними,  задыхающийся
малец.
     - Много их, - заметил ведьмак.
     Мышовур, теребя бороду, кисло ухмыльнулся, пожал плечами.
     - Верно. Много.
     - А который из них... Который из пареньков - знаменитая Неожиданность?
     Друид отвел глаза.
     - Я не имею права, Геральт...
     - Калантэ?
     - Конечно. Вряд ли ты думал, что она так просто отдаст ребенка.  Ты  же
ее знаешь. Железная женщина. Я скажу тебе  нечто  такое,  чего  говорить  не
должен, надеюсь, ты поймешь. Полагаю, ты меня не выдашь.
     - Говори.
     - Когда ребенок родился, это было шесть лет назад,  она  вызвала  меня,
приказала отыскать тебя и убить.
     - Ты отказался.
     - Калантэ не отказывают, - серьезно сказал Мышовур, глядя ему в  глаза.
- Я был готов отправиться, но тут она снова вызвала меня. И отменила приказ,
не объяснив почему. Будь осторожен, когда станешь с ней разговаривать.
     - Буду. Скажи, Мышовур, что случилось с Дани и Паветтой?
     - Они плыли из Скеллиге  в  Цинтру.  Попали  в  шторм.  Не  нашли  даже
обломков корабля. Геральт... То, что ребенка не было тогда с ними, чертовски
странное дело. Необъяснимое. Они хотели взять его с собой на корабль,  но  в
последний момент отказались. Никто не  знает  причины,  Паветта  никогда  не
расставалась с...
     - Как это Калантэ перенесла?
     - А как ты думаешь?
     - Понимаю.
     Топоча, словно банда гоблинов, ребятишки забрались наверх и  пронеслись
мимо них. Геральт заметил, что недалеко от  головы  мчащегося  стадка  бежит
развевающая светлой косой девочка, такая же худая и вопящая, как  мальчишки.
С диким воем ватага снова ринулась вниз по крутому склону  рва,  по  крайней
мере половина из них, включая девочку, съехали на ягодицах. Самый маленький,
все  еще  не  догнавший  остальных,  упал,  захныкал  и  уже  внизу   громко
расплакался, схватившись за разбитую коленку. Другие мальчишки окружили его,
дразня и посмеиваясь,  потом  помчались  дальше.  Девочка  опустилась  перед
мальчуганом, обняла, вытерла ему слезы, размазав по мордашке кровь и грязь.
     - Идем, Геральт, королева ждет.
     - Идем, Мышовур.
     Калантэ сидела на большой, подвешенной цепями  к  ветке  огромной  липы
скамье со спинкой. Казалось, она  дремлет,  но  этому  противоречило  слабое
движение ног, время от времени принуждающих качели  двигаться.  С  королевой
были три молодые женщины.  Одна  сидела  на  траве,  рядом  с  качелями,  ее
раскинутое платье белело на зелени, как пятно снега. Две другие, неподалеку,
щебетали, осторожно раздвигая побеги малины.
     - Госпожа, - склонился Мышовур.
     Королева подняла голову. Геральт опустился на одно колено.
     - Ведьмак, - сухо проговорила она.
     Как и раньше, ее украшали изумруды, гармонировавшие с зеленым  платьем.
И  цветом  глаз.  Как  и  раньше,  она  носила  узкий  золотой   ободок   на
пепельно-серых волосах. Но руки, которые он помнил белыми  и  тонкими,  были
уже не так тонки. Королева пополнела.
     - Приветствую тебя, Калантэ из Цинтры.
     - Приветствую тебя, Геральт из Ривии. Встань. Я ожидала тебя.  Мышовур,
друг, проводи девушек в замок.
     - Слушаюсь, королева.
     Они остались одни.
     - Шесть лет, - проговорила Калантэ,  не  улыбаясь.  -  Ты  поразительно
пунктуален, ведьмак.
     Он не ответил.
     - Бывали минуты, что  я  говорю,  бывали  годы,  когда  я  тешила  себя
надеждой, что ты забудешь. Или иные причины  помешают  тебе  приехать.  Нет,
несчастья в принципе я тебе не желала, во все же должна  была  учитывать  не
очень-то безопасный характер твоей профессии. Говорят, смерть идет за  тобою
следом, Геральт из Ривии, но ты никогда не оглядываешься. А  потом...  Когда
Паветта... Ты уже знаешь?
     - Знаю, - Геральт склонил голову, - и сочувствую от всей души.
     - Нет. - прервала она. - Это было давно. Я, как  видишь,  уже  не  ношу
траура. Носила достаточно долго.  Паветта  и  Дани...  Предназначенные  друг
другу... До конца. Ну и как тут не верить в силу Предназначения?
     Оба  замолчали.  Калантэ  пошевелила  ногой,  снова  заставив  скамейку
качаться.
     - И вот спустя шесть  условленных  лет  ведьмак  вернулся,  -  медленно
проговорила она, а на ее  губах  заиграла  странная  улыбка.  -  Вернулся  и
потребовал исполнения клятвы. Как думаешь, Геральт, вероятно,  так  о  нашей
встрече станут распевать сказители через сто лет. Я думаю, именно  так.  Да,
это они умеют. Могу себе  представить.  Послушай.  И  сказал  жестокосердный
ведьмак: "Исполни клятву, королева, либо падет на  тебя  мое  проклятие".  А
королева,  заливаясь  слезами,  пала  пред  ведьмаком  на  колени,   умоляя:
"Смилуйся! Не забирай у меня мое дитя! У меня осталось только оно!"
     - Калантэ...
     - Не прерывай, - резко остановила она. - Я рассказываю сказку, разве не
видишь? Слушай дальше. Злой, жестокосердный ведьмак затопал ногами,  замахал
руками и крикнул: "Берегись, клятвопреступница, берегись  возмездия  судьбы.
Если не сдержишь клятвы, кара не минует  тебя".  И  ответила  королева:  "Ну
хорошо, ведьмак. Да будет так, как пожелает судьба. Вон там,  гляди,  играют
десять детишек. Если угадаешь, который предназначен  тебе,  заберешь  его  и
оставишь меня с разбитым сердцем".
     Ведьмак молчал.
     - В  сказке,  -  улыбка  Калантэ  становилась  все  менее  приятной,  -
королева, как я себе представляю, позволила бы ведьмаку угадывать трижды. Но
мы ж не в сказке, Геральт. Мы здесь в реальности, ты, я и наша  проблема.  И
наше Предназначение. Это не сказка, это жизнь. Паршивая, скверная,  тяжелая,
не прощающая ошибок, обид, не знающая жалости, разочарований и несчастий, не
щадящая никого, ни ведьмаков, ни королев. И потому,  Геральт  из  Ривии,  ты
будешь отгадывать только один раз.
     Ведьмак продолжал молчать.
     - Только один-единственный раз,  -  повторила  Калантэ.  -  Но,  как  я
сказала, это не сказка, а жизнь, которую мы сами должны заполнять  моментами
счастья, ибо на улыбки судьбы рассчитывать, как ты  знаешь,  не  приходится.
Поэтому, чем бы ни кончилось угадывание,  ты  не  уйдешь  отсюда  с  пустыми
руками. Возьмешь  одного  ребенка.  Того,  на  которого  падет  твой  выбор.
Ребенка, из которого ты сделаешь ведьмака. Если этот  ребенок,  ясное  дело,
выдержит Испытание Травами.
     Геральт резко поднял голову. Королева усмехнулась. Он знал эту усмешку,
противную, злую, презрительную.
     - Ты удивлен, - отметила  она.  -  Ну  что  ж,  я  немного  подучилась.
Поскольку у дитяти Паветты есть шансы стать ведьмаком, я взяла на себя  этот
труд. Однако мои источники, Геральт, молчат относительно того, сколько детей
из десятка выдерживают Испытание Травами. Ты не  мог  бы  удовлетворить  мое
любопытство?
     - Королева, - откашлялся Геральт, - вероятно,  ты  немало  потрудилась,
изучая проблему, и должна знать, что кодекс  и  клятва  запрещают  мне  даже
произносить это название, не то что рассуждать о нем.
     Калантэ резко остановила качели, упершись каблуком в землю.
     - Трое, самое большее - четверо из десяти,  -  сказала  она,  покачивая
головой в притворной задумчивости. - Крутая селекция, я  бы  сказала,  очень
крутая и притом на каждом этапе. Вначале отбор,  потом  испытания.  А  затем
изменения. Сколько юношей в результате получают медальоны и серебряные мечи?
Один из десяти? Один из двадцати?
     Ведьмак молчал.
     - Я долго размышляла, - продолжала Калантэ уже без улыбки. - И пришла к
выводу, что селекция детей на этапе выбора имеет ничтожное значение.  Какая,
в общем-то, разница, Геральт, какой ребенок умрет  или  спятит,  напичканный
наркотиками? Какая разница, чей мозг разорвется  от  бредовых  видений,  чьи
глаза лопнут и  вытекут  вместо  того,  чтобы  стать  глазами  кошки?  Какая
разница, в собственной ли крови и блевотине  умрет  действительно  указанный
Предназначением или же совершенно случайный ребенок? Ответь.
     Ведьмак скрестил руки на груди, чтобы сдержать их дрожь.
     - Зачем? - спросил он. - Ты ждешь ответа?
     - Верно, не жду,  -  королева  снова  усмехнулась.  -  Как  всегда,  ты
безошибочен в выводах.  Как  знать,  однако,  может,  не  ожидая  ответа,  я
согласилась бы уделить  немного  внимания  твоим  добровольным  и  искренним
словам? Словам, которые, быть может, ты пожелал бы произнести,  а  вместе  с
этим освободиться от того, что гнетет тебя? Ну давай примемся за дело,  надо
же подбросить сказителям материал. Идем выбирать ребенка.
     - Калантэ, - сказал он, глядя ей в глаза. - Оставь сказителей в  покое.
Если им не хватит материала, они сами что-нибудь придумают. А имея  в  руках
истинный материал, они его исказят. Как ты верно заметила, это не сказка,  а
жизнь. Паршивая и скверная. А посему, черт  побери,  давай  проживем  ее  по
возможности  порядочно  и  хорошо.  Ограничим  количество  творимых  другими
несправедливостей неизбежным минимумом. В сказке,  конечно,  королева  может
умолять ведьмака, а ведьмак  требовать  своего  и  топать  ногами.  В  жизни
королева может просто сказать: "Не забирай ребенка, прошу тебя".  А  ведьмак
ответит: "Коли ты просишь, не заберу". И уйдет вслед за  заходящим  солнцем.
Но за такое окончание сказки сказитель не получит от  слушателей  ни  гроша,
самое большее - пинок в зад. Потому что скучная получится сказка.
     Калантэ перестала улыбаться, в ее глазах мелькнуло что-то знакомое.
     - В чем дело? - прошипела она.
     - Давай не будем ходить вокруг да около, Калантэ. Ты знаешь, о  чем  я.
Как приехал, так и уеду. Выбрать ребенка? А зачем? Ты думаешь, он мне так уж
нужен? Думаешь, я ехал сюда, в Цинтру, гонимый жаждой отнять у  тебя  внука?
Нет, Калантэ. Я хотел, быть может, взглянуть на этого ребенка, посмотреть  в
глаза Предназначению... Потому что я и сам не знаю...  Но  не  бойся.  Я  не
отберу у тебя его, достаточно, если ты попросишь...
     Калантэ вскочила со скамеечки, в ее глазах разгорелся зеленый огонь.
     - Просить? - яростно прошипела она. - Тебя? Бояться? Мне тебя  бояться,
треклятый шаман?  Ты  осмеливаешься  бросать  мне  в  лицо  твою  презренную
милость? Оскорблять своим сочувствием? Обвинять в  трусости,  сомневаться  в
моей воле? Ты обнаглел от моего доверительного к тебе отношения! Берегись!
     Ведьмак  решил,  что,  пожалуй,  безопасней  всего  будет  не  пожимать
плечами, а опуститься на колено и склонить голову. И не ошибся.
     - Ну, - прошипела Калантэ, стоя перед ним. Руки  у  нее  были  опущены,
пальцы,  унизанные  перстнями,  сжаты  в  кулаки.  -  Ну   наконец-то.   Это
соответствующая поза. Именно так отвечают  королеве,  если  королева  задает
вопрос. А если не вопрос, а приказ, то надобно еще ниже  опустить  голову  и
отправиться его исполнять. Без проволочки. Ты понял?
     - Да, королева.
     - Прекрасно. Встань.
     Он встал. Она посмотрела на него, закусила губу.
     - Тебя очень обидела моя вспышка? Я говорю о форме, а не о содержании.
     - Не очень.
     - Ну и славно. Постараюсь больше не вспыхивать. Итак, я  сказала:  там,
во рву, играют десять ребятишек. Выберешь  одного,  который  покажется  тебе
самым подходящим, заберешь, и, о  боги,  сотворишь  из  него  ведьмака,  ибо
таково Предназначение. А если не Предназначение, то моя воля.
     Он посмотрел ей в глаза, низко поклонился.
     - Королева. Шесть лет назад  я  доказал  тебе,  что  есть  нечто  более
могущественное,  нежели  королевская  воля.  Ради   богов,   ежели   таковые
существуют, докажу тебе это еще раз. Ты не  принудишь  меня  сделать  выбор,
делать который я не хочу. Прости за форму, не за содержание.
     - Под моим дворцом есть глубокие ямы. Предупреждаю:  еще  немного,  еще
слово - и ты закончишь в них свою жизнь.
     - Ни один мальчик из тех,  что  играют  во  рву,  не  годится  на  роль
ведьмака, - медленно проговорил он. - И среди них нет сына Паветты.
     Калантэ прищурилась. Он даже не дрогнул.
     - Пошли, - сказала она наконец, развернувшись на каблуках.
     Он последовал за ней между рядами цветущих  кустов,  между  клумбами  и
живыми изгородями. Королева прошла в ажурную беседку. Там, вокруг  стола  из
малахита, стояли четыре больших плетеных ивовых кресла. На покрытой  жилками
плите, поддерживаемой четырьмя грифонами,  стоял  кувшин  и  два  серебряных
кубка.
     - Садись и налей.
     Она выпила, подняв в его сторону кубок, резко, солидно, по-мужски.  Он,
не садясь, ответил тем же.
     - Садись, - повторила она. - Я хочу поговорить.
     - Слушаю.
     - Откуда ты знаешь, что среди детей во рву нет сына Паветты?
     - Я не знал. - Геральт решился на откровенность. - Я бросил наобум.
     - Так. Можно было догадаться. А то, что ни один из них  не  годится  на
роль ведьмака? Это правда? И как ты определил? С помощью магии?
     - Калантэ, - тихо сказал он. - Мне  не  надо  было  ни  определять,  ни
проверять. В том, что ты сказала раньше, была чистая правда.  Годится  любой
ребенок. Все дело в селекции. Последующей.
     - О боги моря, как говаривал мой вечно отсутствующий муж, - рассмеялась
она. - Так все это неправда? Все пресловутое Право Неожиданности? Легенды  о
детях-нежданчиках, о тех, кто встречается первым? Так  я  и  думала!  Все  -
игра! Игра со случаем, забавы с судьбой!  Но  это  чертовски  опасная  игра,
Геральт.
     - Знаю.
     - Игра с  чьим-то  несчастьем,  несправедливостью.  Зачем,  скажи  мне,
заставлять родителей или опекунов давать такие  трудные  и  тяжелые  клятвы?
Зачем отбирают детей? Ведь кругом полно таких, отбирать которых  нет  нужды.
По дорогам шастают ватаги бездомных и сирот. В любой деревне можно  чуть  не
даром купить ребенка, в голодную пору любой кмет охотно продаст, что ему, он
тут же заделает другого. Тогда зачем же? Зачем ты заставил поклясться  Дани,
Паветту и меня? Зачем явился точно через шесть лет после рождения ребенка? И
почему, черт побери, не хочешь его взять, почему говоришь, что он тебе ни  к
чему?
     Геральт молчал.
     - Молчишь, - отметила Калантэ, покачав головой и откидываясь на  спинку
кресла. - Подумаем над причиной твоего молчания. Логика - мать знания. И что
же она нам подсказывает? Что  мы,  так  сказать,  имеем?  Ведьмака,  ищущего
Предназначение, укрытое  в  странном  и  сомнительном  праве  Неожиданности.
Ведьмак находит это Предназначение.  И  вдруг  отказывается  от  него.  Ему,
видите ли, не нужен Ребенок-Неожиданность. Лицо у него каменеет, в голосе  -
лед и металл. Он считает, что королева - как ни говори, женщина - даст  себя
обмануть, сбить с толку кажущейся мужской твердостью. Нет, Геральт,  не  жди
от меня пощады. Я знаю, почему ты отказываешься выбрать ребенка. Потому  что
ты не веришь в Предназначение.  А  когда  ты  в  чем-то  не  уверен...  тебя
охватывает страх. Да, Геральт. Тобой руководит страх. Ты  боишься.  Скажи  -
нет?
     Он медленно поставил кубок на стол. Медленно, чтобы  звоном  серебра  о
малахит не выдать дрожь рук, которую унять не мог.
     - Нет?
     - Ты права.
     Она быстро наклонилась, схватила его руку. Сильно сжала.
     - Ты вырос в моих глазах, -  сказала  она  и  улыбнулась.  Улыбка  была
хорошей. Невольно, наверняка невольно, он ответил улыбкой.
     - Как ты догадалась, Калантэ?
     - Я не догадалась, - она не отпустила его руку. - Бросила наобум.
     Они одновременно рассмеялись. Потом долго и молча сидели среди зелени и
запаха черемухи, тепла и бренчания пчел.
     - Геральт?
     - Да, Калантэ.
     - Ты не веришь в Предназначение?
     - Не знаю, верю ли я вообще во что-нибудь. А что  до  Предназначения...
Боюсь, одного его недостаточно. Нужно нечто большее...
     - Хочу тебя спросить.  Что  с  тобой?  Ведь  вроде  бы  ты  и  сам  был
Неожиданностью? Мышовур утверждает...
     - Нет, Калантэ. Мышовур  имел  в  виду  совершенно  другое.  Мышовур...
Он-то, пожалуй, знает. Но пользуется удобным  мифом,  когда  ему  выгодно...
Неправда, будто я был тем, кого застали дома, хоть и не  ожидали.  Неправда,
будто именно поэтому  я  стал  ведьмаком.  Я  самый  обыкновенный  подкидыш,
Калантэ. Нежеланный, незаконнорожденный сын некоей  женщины,  которой  я  не
помню. Но знаю, кто она...
     Королева проницательно взглянула на него, но ведьмак не продолжал.
     - Неужто все рассказы о Праве Неожиданности - легенды?
     - Все. Случай трудно назвать Предназначением.
     - Но вы, ведьмаки, не перестаете искать?
     - Не перестаем. Но это бессмысленно. Вообще бессмысленно все...
     - Вы верите, что Дитя Предназначения пройдет через Испытания без риска?
     - Мы верим, что такому ребенку не понадобятся Испытания.
     - Один вопрос, Геральт. Совершенно личный. Разреши?
     Он кивнул.
     - Как известно, нет лучшего способа передать  наследственные  свойства,
чем естественным путем. Ты прошел Испытания и выжил.  Если  тебе  так  нужен
ребенок с особыми свойствами и сопротивляемостью... Почему бы тебе не  найти
женщину, которая... Я бестактна, да? Но, похоже, я отгадала?
     - Как всегда, - грустно улыбнулся Геральт,  -  ты  безошибочно  делаешь
выводы,  Калантэ.  Угадала,  конечно.  То,  о  чем  ты  говоришь,  для  меня
недостижимо.
     - Прости, - сказала она, и улыбка  сошла  с  ее  лица.  -  Что  ж,  это
по-людски.
     - Это не по-людски.
     - Да?.. Значит, ни один ведьмак...
     - Ни один. Испытание Травами, Калантэ, ужасно. А то, что  с  мальчиками
происходит во время Трансмутации, еще страшнее. И необратимо.
     - Только ты уж не раскисай, - буркнула она.  -  Это  тебе  не  к  лицу.
Неважно, что с тобой вытворяли.  Результат  я  вижу.  На  мой  вкус,  вполне
удовлетворительный.  Если  б  я  могла  предположить,  что  ребенок  Паветты
когда-нибудь станет таким, как ты, я не колебалась бы ни минуты.
     - Слишком велик риск, - быстро сказал он. - Как ты и думаешь.  Выживают
самое большее четверо из десяти.
     - Черт возьми, разве только Испытание Травами рискованно? Разве  только
будущие ведьмаки рискуют? Жизнь  полна  риска:  в  жизни  тоже  идет  отбор,
Геральт. Селекция. Зачастую все  решает  скверный  случай,  болезнь,  война.
Сопротивляться судьбе, может быть, не менее рискованно, чем отдать себя в ее
руки. Геральт... Я отдала бы тебе этого ребенка... Но... Я тоже боюсь.
     - Я не взял бы. Не мог бы взять на себя ответственность. Не  согласился
бы отягощать ею тебя. Не хотел бы, чтобы ребенок когда-нибудь вспоминал тебя
так... как я...
     - Ты ненавидишь ту женщину, Геральт?
     - Мою  мать?  Нет,  Калантэ.  Догадываюсь,  что  она  оказалась   перед
выбором... А может, и не было выбора? Нет, был, ведь ты  знаешь,  достаточно
нужного заклинания или  эликсира...  Выбор.  Выбор,  который  надо  уважать,
потому что это священное и неоспоримое право каждой женщины. Эмоции  тут  ни
при чем. У нее было неоспоримое право  решать,  и  она  решила.  Но,  думаю,
встреча  с  ней,  выражение  ее  лица...  Это  дало  бы  мне  что-то   вроде
извращенного удовлетворения, если ты понимаешь, о чем я.
     - Я прекрасно понимаю, о чем ты... - улыбнулась она. - Но у  тебя  мало
шансов испытать такое удовлетворение. Я не  могу  определить  твой  возраст,
ведьмак, но полагаю, ты гораздо старше, чем об этом говорит твоя  внешность.
А значит, та женщина...
     - Та женщина, - прервал он, - наверняка сейчас  выглядит  много  моложе
меня.
     - Чародейка?
     - Да.
     - Интересно. Я думала, чародейки не могут...
     - Она, вероятно, тоже так думала.
     - Вероятно. Но ты прав, не  будем  обсуждать  право  женщины  принимать
решения, это обсуждению не подлежит. Вернемся к нашей проблеме.  Так  ты  не
возьмешь ребенка? Бесповоротно?
     - Бесповоротно.
     - А если...  если  Предназначение  не  только  миф?  Если  оно  все  же
существует, то не может ли оно отомстить?
     - Если будет мстить, то мне, - спокойно ответил он. - Ведь против  него
выступаю  я.  Ты-то  выполнила   свою   часть   обязательства.   Ведь   если
Предназначение не легенда, то из указанных тобою детей я должен был  выбрать
соответствующего. Но ведь ребенка Паветты нет среди них?
     - Есть. - Калантэ медленно подняла голову.  -  Хочешь  увидеть?  Хочешь
взглянуть в глаза Предназначению?
     - Нет. Не хочу. Отказываюсь, отрекаюсь. Отрекаюсь от этого мальчика. Не
хочу смотреть в глаза Предназначению, потому что не верю в него.  Ибо  знаю:
чтобы соединить двух  человек,  одного  Предназначения  недостаточно.  Нужно
нечто большее, чем Предназначение. Я смеюсь над таким Предназначением, я  не
последую за ним, как мальчишка, которого ведут за руку, ничего не понимающий
и наивный. Это мое бесповоротное решение, Калантэ из Цинтры.
     Королева встала. Улыбнулась. Он не  мог  угадать,  что  кроется  за  ее
улыбкой.
     - Да будет так, Геральт из Ривии. Быть  может,  тебе  как  раз  и  было
предначертано отречься. Может быть, это было твоим  Предназначением.  Думаю,
так оно и есть. Так знай же, если б ты выбрал и выбрал правильно, то  увидел
бы, что Предназначение, над которым смеешься ты, жестоко посмеялось  бы  над
тобой.
     Он посмотрел в ее ядовито-зеленые глаза. Она улыбнулась. Разгадывать ее
улыбки он не умел.
     Рядом с беседкой росли розы. Целый  куст.  Он  наклонил  ветку,  сорвал
цветок, опустился на колено и  двумя  руками  подал  ей,  опустив  при  этом
голову.
     - Как жаль, что я не узнала тебя  раньше,  белоголовый,  -  проговорила
она, принимая розу из его рук. - Встань.
     Он встал.
     - Если изменишь решение, - она поднесла розу к лицу, -  если  решишь...
Возвращайся в Цинтру. Я буду ждать. И твое Предназначение тоже  будет  ждать
тебя. Возможно, не до бесконечности, но наверняка еще какое-то время.
     - Прощай, Калантэ.
     - Прощай, ведьмак. Будь осторожен. У меня... У меня минуту  назад  было
предчувствие... Странное предчувствие... будто я вижу тебя в последний раз.
     - Прощай, королева.


5


     Он проснулся и с удивлением  отметил,  что  мучительная  боль  исчезла,
казалось также, что  перестала  досаждать  пульсирующая,  натягивающая  кожу
припухлость. Он хотел вытянуть руку, потрогать, но не мог пошевелиться. Пока
понял, что сдерживает его лишь тяжесть кож, которыми  он  накрыт,  холодный,
отвратительный ужас опустился ему на живот, впился во  внутренности,  словно
ястребиные когти. Он сжимал и разжимал пальцы,  мысленно  повторяя:  нет,  я
не...
     Парализован...
     - Ты проснулся.
     Не вопрос,  констатация.  Тихий,  но  внятный  мягкий  голос.  Женщина.
Молодая, вероятно. Он повернул голову, застонал, пытаясь подняться.
     - Не шевелись. Во всяком случае, не так резко.
     - Нннн, - налет, склеивавший губы, разорвался, -  нннет...  Не  рана...
Спина...
     - Пролежни,  -  спокойная,  холодная  констатация,  не  соответствующая
мягкому альту. - Я помогу. Вот, выпей. Медленно, малыми глотками.
     У жидкости был в основном запах и вкус можжевельника. "Старый способ, -
подумал он. - Можжевельник либо мята  просто  добавки,  значения  не  имеют,
введены лишь для того, чтобы замаскировать настоящий состав". И, однако,  он
распознал  паперник,  может,  корнежом.  Да,  наверняка  корнежом,  корнежом
нейтрализует токсины, очищает кровь, испорченную гангреной либо заражением.
     - Пей. До конца. Медленней, а то подавишься.
     Медальон на шее начал легонько вибрировать. Стало быть, в напитке  была
и магия. Он с трудом расширил зрачки. Теперь, когда она подняла ему  голову,
он мог рассмотреть ее получше. Небольшая.  В  мужской  одежде.  Маленькое  и
бледное в темноте лицо.
     - Где мы?
     - На поляне смолокуров.
     Действительно,  в  воздухе  плавал  запах  смолы.  Он  слышал   голоса,
долетающие от костра. В  этот  момент  кто-то  подкинул  хвороста,  пламя  с
треском взвилось вверх. Он снова взглянул, воспользовавшись светом. Волосы у
нее были стянуты опояской из змеиной кожи. Волосы...
     Волосы были рыжие, огненно-рыжие,  подсвеченные  пламенем  костра,  они
казались красными, как киноварь.
     - Больно? -  прочитала  она  его  ощущения,  но  неточно.  -  Сейчас...
Минуточку...
     Он почувствовал резкий удар тепла, исходящего от ее рук, разливающегося
по спине, сплывающего вниз, к ягодицам.
     - Мы тебя перевернем, - сказала она. - Не пытайся сам. Ты  очень  слаб.
Эй, кто-нибудь поможет?
     Шаги со стороны огня, тени, силуэты. Кто-то наклонился. Йурга.
     - Как вы себя чувствуете, господин? Вам лучше?
     - Помогите перевернуть его на живот, - сказала женщина.  -  Осторожнее,
медленнее. Вот так... Хорошо. Благодарю.
     Ему больше не надо было на нее смотреть. Теперь, лежа на животе, уже не
надо было рисковать взглянуть ей в глаза. Он успокоился, сдержал дрожь  рук.
Она могла почувствовать. Он слышал, как позвякивают застежки сумки, как  она
ищет флаконы и фарфоровые баночки. Слышал ее дыхание,  чувствовал  тепло  ее
бедра. Она стояла рядом на коленях.
     - Рана, - проговорил он, не в состоянии переносить тишину, -  доставила
тебе хлопот?
     - Да, немного. - В голосе холод. - Как обычно при кусаных ранах.  Самый
паршивый вид ран. Но тебе это, кажется, не внове, ведьмак?
     "Знает. Копается в мыслях. Читает? Вряд ли. И знаю почему. Она боится".
     - Да, пожалуй, не внове, - повторила она, снова  звякая  стеклом.  -  Я
насчитала на твоем теле несколько рубцов... Я, понимаешь  ли,  чародейка.  И
лекарка одновременно. Специализация.
     "Совпадает", - подумал он, но не произнес ни слова.
     - А что касается раны, - спокойно продолжала она,  -  то  тебе  следует
знать,  что  спас  тебя  ритм  сердцебиения,  четырехкратно  замедленный  по
сравнению с ритмом обычного человека. Иначе бы ты не выбрался, могу  сказать
со всей ответственностью. Я видела, чем тебе заштопали ногу. Это должно было
изображать перевязку, но изображало неудачно.
     Он молчал.
     - Потом, - продолжала она, задрав ему рубаху по самую шею, - добавилось
заражение,  обычное  при  кусаных  ранах.  Ты  его  приостановил.   Конечно,
ведьмачий  эликсир?  Хорошо  помогло.  Только   вот,   не   понимаю,   зачем
одновременно было  принимать  галлюциногены?  Наслушалась  я  твоего  бреда,
Геральт из Ривии.
     "Читает, - подумал он, - все-таки читает. А может,  Йурга  сказал,  как
меня зовут? Или я сам проболтался во сне под влиянием  "черной  чайки"?  Кто
его знает... Только ей ничего не даст знание моего  имени.  Ничего.  Она  не
знает, кто я. Понятия не имеет, кто я".
     Он почувствовал,  как  она  осторожно  втирает  ему  в  спину  холодную
успокаивающую мазь с резким запахом камфоры. Руки  были  маленькие  и  очень
мягкие.
     - Прости, что делаю это обычным способом, классическим, - сказала  она.
- Можно было бы удалить пролежни с помощью магии, но я немного  притомилась,
когда занималась раной на ноге, и чувствую себя не лучшим образом. На ноге я
связала и стянула все, что было можно, теперь тебе ничто не угрожает. Однако
ближайшие два дня не вставай. Магически срощенные сосудики  имеют  тенденцию
лопаться,  у  тебя  остались  бы  скверные  кровоподтеки.   Шрам,   конечно,
сохранится. Еще один для полноты коллекции.
     - Благодарю...  -  Он  прижал  щеку  к  кожам,  чтобы  изменить  голос,
замаскировать его неестественное звучание. - Можно узнать... Кого благодарю?
     "Не скажет, - подумал он. - Либо солжет".
     - Меня зовут Висенна.
     "Вот как", - подумал он и медленно, все еще не  отрывая  щеки  от  кож,
сказал:
     - Я рад. Рад, что пересеклись наши пути, Висенна.
     - Случайность, не больше, - холодно сказала она, натягивая  ему  рубаху
на спину и накрывая кожухами. - Сообщение о том, что я нужна,  мне  передали
таможенники с границы. Послушай, мазь я оставлю купцу, попроси натирать тебя
утром  и  вечером.  Он  утверждает,  что  ты  спас  ему  жизнь,  так   пусть
отблагодарит.
     - А я? Могу ли я отблагодарить тебя, Висенна?
     - Не будем об этом. Я  не  принимаю  платы  от  ведьмаков.  Назови  это
солидарностью, если хочешь. Профессиональной солидарностью. И  симпатией.  В
силу этой симпатии - дружеский тебе совет, или, если предпочитаешь, указание
лекаря.  Перестань  принимать  галлюциногены,   Геральт.   Галлюцинации   не
излечивают. Ничего.
     - Спасибо, Висенна. За помощь и совет. Благодарю тебя за... за все.
     Он вытащил руку из-под кож, нащупал ее колени.  Она  вздрогнула,  потом
положила свою руку на его, слегка пожала. Он  осторожно  высвободил  пальцы,
провел ими по ее руке, по предплечью.
     Ну конечно, гладкая девическая кожа. Она вздрогнула еще сильнее, но  он
не отнял руки. Он вернулся пальцами к ее ладони, сжал.
     Медальон на шее завибрировал, дернулся.
     - Благодарю тебя, Висенна, - повторил он,  сдерживая  дрожь  голоса.  -
Рад, что пересеклись наши пути.
     - Случайность, - повторила она, но на этот раз  в  ее  голосе  не  было
холода.
     - А  может,  Предназначение?  -  спросил  он  и  удивился,  потому  что
возбуждение и нервозность  улетучились  вдруг  без  следа.  -  Ты  веришь  в
Предназначение, Висенна?
     - Да, - не сразу ответила она. - Верю.
     - В то, - продолжал он, - что люди, связанные  Предназначением,  всегда
встречаются?
     - И в это тоже... Что ты делаешь? Не поворачивайся...
     - Хочу увидеть твое лицо... Висенна. Хочу взглянуть  в  твои  глаза.  А
ты... Ты должна взглянуть в мои.
     Она сделала  такое  движение,  словно  хотела  подняться  с  колен.  Но
осталась около него. Он медленно отвернулся, скривив  губы  от  боли.  Стало
светлей, кто-то снова подбросил хвороста в костер.
     Она не пошевелилась. Только отвернула голову, но он ясно видел,  что  у
нее дрожат губы. Она стиснула пальцы на его руке. Сильно.
     Он смотрел.
     Не было ничего общего. Совершенно другой профиль. Маленький нос.  Узкий
подбородок. Она молчала. Потом вдруг наклонилась и  взглянула  ему  прямо  в
глаза. Вблизи. Молча.
     - Как тебе нравятся, - спокойно спросил он, - мои подправленные  глаза?
Такие... необычные. А знаешь, Висенна, что делают с глазами ведьмаков, чтобы
их подправить? Знаешь ли, что это удается не всегда?
     - Перестань, - мягко сказала она. - Перестань, Геральт.
     - Геральт... - Он вдруг почувствовал, как что-то разрывается внутри.  -
Это имя мне дал  Весемир.  Геральт  из  Ривии!  Я  даже  научился  подражать
ривскому акценту. Вероятно, из внутренней потребности иметь родную  сторону.
Пусть даже выдуманную. Весемир... дал мне имя. Весемир  выдал  мне  также  и
твое. Правда, очень неохотно.
     - Тише, Геральт, тише.
     - Теперь ты говоришь, что веришь в Предназначение. А тогда...  тогда  -
верила?  Ну  конечно  же,  должна  была  верить.  Должна  была  верить,  что
Предназначение обязательно сведет нас. Только этому  следует  приписать  тот
факт, что сама ты отнюдь не стремилась к нашей встрече.
     Она молчала.
     - Я всегда хотел... Размышлял над тем,  что  скажу,  когда  мы  наконец
встретимся. Думал о вопросе, который тебе задам. Считал, что  это  даст  мне
извращенное удовлетворение...
     То,  что  сверкнуло  у  нее  на  щеке,  было  слезой.  Несомненно.   Он
почувствовал, как ему до боли перехватывает горло.  Почувствовал  утомление.
Сонливость. Слабость.
     - Днем... - Он застонал. - Завтра при солнечном свете я загляну в  твои
глаза, Висенна... И задам тебе свой вопрос. А может, и не задам, слишком  уж
поздно. Предназначение? О да, Йен была права. Недостаточно быть  друг  Другу
предназначенными. Надобно нечто большее...  Но  я  посмотрю  завтра  в  твои
глаза... При солнечном свете...
     - Нет, - проговорила она мягко, тихо, бархатным, дрожащим,  разрывающим
слои памяти голосом, памяти, которой уже не было. Которой никогда не было, а
ведь она же была... Была...
     - Да! - возразил он. - Да. Я этого хочу...
     - Нет. А теперь ты уснешь. И проснувшись, перестанешь хотеть. Зачем нам
смотреть друг другу в глаза при  солнечном  свете?  Что  это  изменит?  Ведь
ничего не вернешь, не  изменишь.  Какой  смысл  задавать  вопросы,  Геральт?
Неужели то, что я действительно не сумею на них ответить, доставит тебе, как
ты говоришь, извращенное удовлетворение? Что даст нам взаимная  обида?  Нет,
не станем мы смотреть друг на друга при свете дня.  Усни,  Геральт.  А  так,
между нами, вовсе не Весемир дал тебе твое имя. Хоть это тоже ровным  счетом
ничего не изменит и ничего не вернет, я все же хотела б, чтобы  ты  об  этом
знал. Будь здоров и береги себя. И не пытайся меня искать...
     - Висенна...
     - Нет,  Геральт.  А  теперь  ты  уснешь...  Я...  я  была  твоим  сном.
Выздоравливай.
     - Нет! Висенна!
     - Усни, - в бархатном голосе тихий приказ, ломающий  волю,  разрывающий
ее, словно ткань. Тепло, неожиданно истекающее из ее руки...
     - Усни.
     Он уснул.


6


     - Мы в Заречье, Йурга?
     - Со вчерашнего дня, господии Геральт. Скоро река Яруга, а там уже  мои
края. Гляньте, даже кони шибчей пошли, ушами прядут. Чуют - дом близко.
     - Дом... Ты живешь в городе?
     - В пригороде.
     - Интересно, - ведьмак осмотрелся.  -  Почти  не  видно  следов  войны.
Говорили, ваши края жутко разрушены.
     - Точно, - сказал Йурга, - уж чего-чего, а руин туточки было  вдосталь.
Посмотрите внимательней, почти на каждой халупе, за каждым забором все  бело
от новой тесины. А за рекой, вот увидите, там еще хужее было, там под корень
все погорело... Ну что ж, война войной, а жить надыть. Самую-то заваруху  мы
пережили, когда Черные катились через нашу землю. Точно, тогда казалось, все
они тута спалят и вытопчут. Многие из  тех,  что  тогда  сбегли,  так  и  не
возвернулись. А на их местах поселились новые. Жить-то надыть.
     - Факт, - буркнул Геральт. - Жить надо. Неважно, что было. Жить надо.
     - Это точно, господин. Ну получайте. Зашил вам портки,  залатал.  Будут
что новые. Это как с нашей землей, господин Геральт.  Разодрали  ее  войной,
перепахали, словно плугом прошли, бороной, исковеркали.  Но  теперича  будет
как новая. И еще лучше уродит. Даже те, что в  той  землице  погнили,  добру
послужат, удобрят почву. Щас-то пахать трудно -  кости,  железяки  всюду  на
полях, но земля и с железом управится.
     - Не боитесь, что нильфгаардцы... что Черные вернутся? Если уж  однажды
нашли путь через горы...
     - А как же. Страшно. Однако что ж? Сесть и сопли распускать?  Трястись?
Жить надыть. А что будет, то будет. Того, что предназначено, не избежать.
     - Веришь в Предназначение?
     - А как же не верить-то? Опосля того как мы на  мосту  встренулись,  на
урочище, как вы меня от смерти спасли? Ох, господин  ведьмак,  бухнется  вам
моя Златулина в ноги...
     - Прекрати. Честно говоря, я тебе больше обязан. Там, на мосту...  Ведь
это моя работа, Йурта, моя профессия. Я  защищаю  людей  за  деньги.  Не  по
доброте душевной. Признайся, Йурга, ты слышал, что люди болтают о ведьмаках?
Мол, неведомо, кто еще хуже - они или чудовища, которых они убивают...
     - Неправда ваша, господин, не знаю, почему вы так говорите. Что ж,  али
у меня глаз нету? Вы тоже  из  той  же  самой  глины  вылеплены,  что  и  та
лекарша...
     - Висенна...
     - Она нам себя не назвала. Но ведь она мчалась за нами галопом,  потому
как знала, что потребна, догнала вечером, сразу занялась вами, едва с  седла
соскочила. Да, господин, намучилась она с вашей  ногой,  от  этой  магии  аж
воздух звенел, а мы со страху в лес драпанули. У нее  потом  из  носа  кровь
пошла.  Непростая,  видать,  штука  -  колдовать.  И   так   заботливо   вас
перевязывала, ну прям-таки как...
     - Как мать? - Геральт стиснул зубы.
     - Во-во. Точно сказали. А когда уснули...
     - Ну, Йурга?
     - Она едва на ногах держалась, бледная была  как  полотно.  Но  пришла,
спрашивала, не нужно ли кому из нас помощи. Вылечила смолокуру руку, которую
ему стволом пришибло. Гроша не взяла  да  еще  и  лекарства  оставила.  Нет,
господин Геральт, на свете, знаю, мало ли что о ведьмаках болтают,  да  и  о
чародеях тоже. Но не у нас. Мы, из Верхнего Соддена, и люди из Заречья лучше
знаем. Слишком многим мы чародеям обязаны, чтобы не знать, какие они. Память
о них у нас не в сплетнях и трепотне,  а  в  камне  высечена.  Увидите,  как
только роща кончится. Да вы и сами, надо думать, лучше знаете. Битва-то была
- на весь мир слыхать, а едва год минул. Должны были слышать.
     - Не было меня здесь, - буркнул ведьмак. - Год не  было.  На  Севере  я
был. Но слышал... Вторая битва за Содден...
     - В сам раз. Сейчас увидите холм  и  камень.  Раньше-то  мы  этот  холм
называли просто: Коршунья гора, а ныне все говорят: Холм Чародеев, или Холма
Четырнадцати. Потому как двадцать два их было на том холме, двадцать  и  два
чародея там бились, а четырнадцать пало. Страшный был бой, господин Геральт.
Земля дыбом вставала, огонь валил с неба, что  твой  дождь,  молнии  били...
Мертвые валялись, аж жуть. Но превозмогли чародеи Черных, одержали Силу, коя
их вела. А четырнадцать все же пали в той битве. Четырнадцать сложили  живот
свой. Что, господин? Что с вами?
     - Ничего. Продолжай, Йурга.
     - Страшный был бой, ох, если б не те чародеи с Холма, кто знает, может,
не болтали бы мы с вами сегодня  тута,  домой  поврачаючись,  потому  как  и
дома-то не было бы, и меня, и, может, вас... Да, все  чародеи.  Четырнадцать
их сгинуло, нас защищая, людей из Соддена и  Заречья.  Ну,  конечно,  другие
тоже там бились, воины и рыцари, да и крестьяне, кто мог, схватили  вилы  да
мотыги, а то и просто колья... Все стояли насмерть, и множество полегло.  Но
чародеи... Не фокус воину погибать, потому как это ж  его  специальность,  а
жизнь короткая.  Но  ведь  чародеи  могут  жить,  сколь  им  хочется.  А  не
задумались...
     - Не  поколебались,  -  сказал  ведьмак,  потирая  рукой  лоб.   -   Не
поколебались. Я был на Севере...
     - Вы что, господин?
     - Так, ничего.
     - Да... Так мы туда, все с округи, цветы все время носим, на тот  Холм,
а майской порой, на Беллетэйн, завсегда там огонь горит.  И  во  веки  веков
гореть будет. И вечно жить они будут в памяти людской,  те  четырнадцать.  А
такая жизнь в памяти - это ж...  это...  Нечто  побольше!  Больше,  господин
Геральт!
     - Ты прав, Йурга.
     - Каждый ребенок у нас знает имена тех четырнадцати, выбитые на  камне,
что на вершине Холма стоит. Не верите? Послушайте: Алекс  по  кличке  Рябой,
Трисс Меригольд, Атлан Курк, Ваньелле из Бругге, Дагоберт из Воле...
     - Прекрати, Йурга.
     - Что с вами, господин? Бледный как смерть!
     - Нет, ничего.

19

НЕЧТО БОЛЬШЕЕ (часть 3)
7
     Он  поднимался  на  Холм  медленно,  осторожно,  вслушиваясь  в  работу
сухожилий и мускулов  в  магически  вылеченной  ноге.  Хотя  рана  вроде  бы
полностью затянулась, он по-прежнему берег ногу и старался не  опираться  на
нее всем телом. Было жарко, аромат трав бил в голову, дурманил, но  дурманил
приятно.
     Обелиск стоял не в  центре  плоско  срезанной  вершины,  а  был  слегка
сдвинут вглубь, за пределы круга из угловатых, словно позвонки, камней. Если
б он поднялся сюда перед самым заходом солнца, то  тень  менгира,  падая  на
круг, точно прошла  бы  по  его  диаметру,  указав  направление,  куда  были
обращены лица чародеев во время битвы. Геральт глянул  туда,  на  бескрайние
холмистые поля. Если там еще оставались  кости  полегших,  а  они  там  были
наверняка,  то  их  скрывала  буйная  трава.  Там  парил  ястреб,   спокойно
наворачивавший круги на широко раскинутых  крыльях.  Единственная  подвижная
точка среди замершего в жаре ландшафта.
     Обелиск был широкий  у  основания,  чтобы  его  охватить,  пришлось  бы
соединить руки по меньшей мере пяти-шести человек. Было ясно, что без помощи
магии его втащить наверх не удалось бы. Обращенная к каменному  позвоночнику
плоскость менгира была гладко отесана, на ней виднелись  выбитые  рунические
письмена.
     Имена тех четырнадцати, что погибли.
     Он медленно подошел. Йурга был прав. У основания обелиска лежали  цветы
- обычные полевые цветы: маки, люпины, просвирняки, незабудки.  Он  медленно
читал сверху, а перед его глазами возникали лица тех, кого он знал.
     Веселая Трисс Меригольд с каштановыми  волосами,  хохочущая  по  любому
поводу, выглядевшая как девчонка. Он любил ее. И она его тоже.
     Лоудбор из Мурривеля, с которым когда-то он чуть  было  не  подрался  в
Вызиме, когда поймал волшебника на махинациях с костями во  время  игры  при
помощи тонкого телекинеза.
     Литта Нейд по прозвищу Коралл. Прозвище  ей  дали  из-за  цвета  губной
помады, которой она пользовалась. Литта когда-то  накапала  на  него  королю
Белогуну, да так,  что  ему  пришлось  неделю  отсидеть  в  яме.  Когда  его
выпустили, он отправился к ней, чтобы узнать о  причинах.  Не  заметил,  как
оказался у нее в постели, и провел там вторую неделю.
     Старый  Горазд,  который  хотел  уплатить  ему  сто  марок   за   право
исследовать его глаза и предложил тысячу за возможность  провести  вскрытие,
"не обязательно сейчас", как он тогда выразился.
     Оставались три имени, и в этот момент он услышал за спиной легкий шорох
и обернулся.
     Она была босая, в простом льняном платьице. На длинных светлых волосах,
свободно спадающих на плечи и спину, лежал венок, сплетенный из маргариток.
     - Привет, - сказал он.
     Она подняла на него холодные глаза, но не ответила.
     Он отметил, что она почти совсем не загорела. Это было странно  сейчас,
в конце лета, когда деревенские девушки обычно загорали дочерна, ее  лицо  и
открытые руки лишь слегка золотились.
     - Принесла цветы?
     Она улыбнулась, опустив ресницы.  Он  почувствовал  холод.  Она  прошла
мимо, не произнеся ни слова,  опустилась  на  колени  у  основания  менгира,
коснулась ладонью камня.
     - Я не приношу цветов, - слегка подняла она голову. - А те, что  лежат,
для меня.
     Он глядел на нее. Она стояла на коленях  так,  что  заслоняла  от  глаз
последнее имя, высеченное на камне. Она была светлой, неестественно светлой,
какой-то даже светящейся на темном фоне менгира.
     - Кто ты? - медленно спросил он.
     Она улыбнулась, и снова повеяло холодом.
     - Не знаешь?
     "Знаю, - подумал он, глядя в холодную голубизну ее глаз. - Да, кажется,
знаю".
     Он был спокоен. Иначе он не умел. Уже не умел.
     - Меня всегда интересовало, как ты выглядишь, госпожа.
     - Не надо меня так величать, - тихо ответила она.  -  Ведь  мы  знакомы
много лет.
     - Верно, - подтвердил он. - Говорят, ты  все  время  идешь  следом.  Не
отступая ни на шаг.
     - Иду. Но ты никогда не оглядывался.  До  сих  пор.  Сегодня  оглянулся
впервые.
     Он молчал. Ему нечего было сказать. Он устал.
     - Как... как это произойдет?  -  спросил  он  наконец,  холодно  и  без
эмоций.
     - Я возьму тебя за руку, - сказала она, глядя ему в глаза. - Возьму  за
руку и поведу через луг. В туман, холодный и мокрый.
     - А дальше? Что там дальше, за туманом?
     - Ничего, - усмехнулась она. - Дальше ничего. Ничего...
     - Ты шла следом за мной, - сказал  он.  -  А  догнала  других,  тех,  с
которыми я встречался на пути. Почему? Важно было,  чтобы  я  остался  один,
верно? Чтобы наконец испытал страх. Признаюсь тебе. Я  всегда  тебя  боялся,
всегда. Не оглядывался  из-за  страха.  Из-за  боязни  увидеть  тебя  идущей
следом. Боялся всегда, всю жизнь, вся моя жизнь прошла в  страхе.  Я  боялся
до... сего дня.
     - До этого дня?
     - Да. До этого. Вот мы стоим лицом к лицу, а я не чувствую  страха.  Ты
отняла у меня все. Даже страх.
     - Почему же тогда твои глаза полны ужаса, Геральт из Ривии?  Твои  руки
дрожат, ты бледен. Почему? Неужто  так  сильно  боишься  увидеть  последнее,
четырнадцатое имя, выбитое на  обелиске?  Хочешь,  я  скажу  тебе,  как  оно
звучит?
     - Не  надо.  Я  знаю  его.  Круг  замыкается,  змея  погружает  зубы  в
собственный хвост. Так должно быть. Ты и это имя. И цветы.  Для  нее  и  для
тебя. Четырнадцатое имя, выбитое в камне, имя, которое  я  произносил  среди
ночи и при свете солнца, в холод, жару и дождь. Нет, я не  боюсь  произнести
его сейчас.
     - Ну так произнеси.
     - Йеннифэр... Йеннифэр из Венгерберга.
     - А цветы для меня.
     - Давай кончать, - с трудом проговорил он, - Возьми меня за руку.
     Она встала, подошла, он почувствовал исходящий от  нее  холод,  резкий,
пронизывающий холод.
     - Не сегодня, - проговорила она. - Когда-нибудь - да. Но не сегодня.
     - Ты взяла у меня все...
     - Нет, - прервала она. - Я ничего не забираю. Я только  беру  за  руку.
Чтобы никто не был в такую минуту одинок.  Один  в  тумане...  До  свидания,
Геральт из Ривии. До встречи. Когда-нибудь.
     Он не ответил. Она  медленно  повернулась  и  ушла.  Во  мглу,  которая
неожиданно затянула вершину Холма, во мглу, в которой исчезло все, в  белую,
мокрую мглу, в которой растворились обелиск, лежащие у его основания цветы и
четырнадцать высеченных на нем имен. Не было ничего - только мгла и  мокрая,
блестящая от росы трава под ногами, трава, которая пахла дурманяще,  тяжело,
сладко, до боли в висках, до забытья, усталости...
     - Господин Геральт! Что с вами? Вы уснули? Я же говорил, вы еще  слабы.
Зачем было лезть на откос?
     - Я уснул, - протер лицо рукой ведьмак. - Уснул, надо же... Ну  ничего,
Йурга, жара...
     - Да уж печет - не  продохнешь...  Надыть  ехать,  господин.  Пошли,  я
помогу вам спуститься с кручи.
     - Да нет, ничего...
     - Ничего, ничего. А что ж тогда качаетесь? На кой хрен лезли в  гору  в
такую жарищу? Приспичило имена прочитать? Так  я  мог  вам  их  и  без  того
перечислить. Ну что с вами?
     - Ничего, Йурга... Ты действительно помнишь все имена?
     - Само собой.
     - Давай-ка проверим, как у тебя с памятью... Последнее.  Четырнадцатое.
Какое?
     - Ну и невера. Ни во что не верите. Проверить хотите, не вру ль?  Я  же
сказал, эти имена у нас каждый ребенок знает. Последнее, говорите? Ну что ж,
последнее - Йойоль Гретхен из Каррераса. Может, знали?
     Геральт отер запястьем веки. И глянул на менгир. На все имена.
     - Нет. Не знал.


8


     - Господин Геральт?
     - Да, Йурга?
     Купец наклонил голову, некоторое время помолчал,  накручивая  на  палец
кончик тонкого ремешка, которым приводил в  порядок  седло  ведьмака.  Потом
легонько ткнул кулаком в спину державшего вожжи парня.
     - Садись на запасную, Поквит. Я  повезу.  Садитесь  ко  мне  на  козлы,
господин Геральт. А ты чего возле телеги околачиваешься, Поквит? А ну  давай
скачи вперед! Нам тута поговорить надыть, твои уши нам ни к чему!
     Плотва, следовавшая за  телегой,  заржала,  дернула  постромки,  видимо
позавидовав кобыле Поквита, галопом пошедшей по тракту.
     Йурга чмокнул, слегка тронул коней вожжами.
     - Да, - сказал он, немного помешкав, - дело такое, господин... Я обещал
вам... Тогда на мосту... Поклялся... Дал обет...
     - Не надо, - быстро прервал ведьмак. - Не надо, Йурга.
     - Надо, - резко сказал купец. - Мое  слово  не  дым.  То,  что  я  дома
застану, а чего не ожидал, будет ваше.
     - Прекрати. Ничего мне от тебя не надо. Мы квиты.
     - Нет уж, господин. Ежели я чего такое в дому  застану,  сталбыть,  это
Предназначение. А если над Предназначением посмеяться, ежели соврать  -  оно
строго покарает.
     "Знаю, - подумал ведьмак. - Знаю".
     - Но... господин Геральт...
     - Что, Йурга?
     - Ничего в доме я не застану такого, чего б  не  ожидал.  Ничего  и  уж
наверняка не  то,  на  что  вы  рассчитывали.  Господин  ведьмак,  слышь-ка,
Златулина, моя жена, боле детей после остатнего иметь уже  не  может,  и  уж
чего-чего, а ребеночка-то дома не будет. Похоже, здорово вы маху дали.
     Геральт не ответил.
     Йурга тоже замолчал. Плотва снова фыркнула, дернула мордой.
     - Но у меня двое сынов, - вдруг быстро приговорил Йурга, глядя  вперед,
на тракт. - Двое здоровых, сильных и неглупых. Ведь должен же я их куда-нито
со временем определить. Один, думал, со мной по  купецкому  делу  пойдет,  а
другой...
     Геральт молчал.
     - Что скажете?  -  Йурга  повернул  голову,  взглянул  на  него.  -  Вы
потребовали на мосту поклясться. Вам нужен был пацан для вашего  ведьмачьего
дела, ведь ничто другое. Так почему ж этот ребенок обязательно  должен  быть
нежданный? А жданный быть не может? Двое у меня, один,  сталбыть,  пусть  на
ведьмака учится. Дело как дело. Не лучше, не хуже...
     - Ты уверен, - тихо отозвался Геральт, - что не хуже?
     - Защищать людей, - прищурился Йурга, - жизнь им спасать -  какое  это,
по-вашему, дело, плохое или доброе? Те четырнадцать  на  Холме?  Вы  на  том
мосту? Что делали - добро или зло?
     - Не знаю, - с трудом проговорил Геральт. - Не знаю, Йурга.  Порой  мне
кажется, что знаю. А в другой раз - сомневаюсь. Ты хотел  бы,  чтобы  твоего
сына мучили такие сомнения?
     - Пусть  мучают,  -  серьезно  сказал  купец.  -  Пусть  бы  мучили.  А
Предназначения своего никто не минует.
     Ведьмак не ответил.
     Тракт сворачивал к высокому откосу,  к  кривым  березам,  неведомо  как
державшимся на почти отвесном склоне. У берез были желтые листья. "Осень,  -
подумал Геральт, - снова осень". Внизу посверкивала  река,  белел  новенький
частокол  сторожевой  вышки,  крыши  домишек,  ошкуренные  бревна  пристани.
Скрипел ворот. Подходил к берегу паром, гоня перед собою волну,  расталкивая
воду тупым носом, разгоняя плавающие  на  поверхности  соломинки  и  листья,
неподвижные  в  грязной  корке  пыли.  Скрипели   канаты,   которые   тянули
перевозчики. Собравшаяся на берегу толпа шумела, все было в этом шуме:  крик
женщин, брань мужчин, плач детей, рев скота, ржание лошадей,  блеяние  овец.
Однообразная басовая музыка страха.
     - Прочь! Прочь, сдай назад,  чертовы  дети!  -  кричал  конный,  голова
которого была обмотана окровавленной  тряпкой.  Его  конь,  погрузившись  по
брюхо, пробивался, высоко поднимая  передние  ноги,  разбрызгивая  воду.  На
пристани галдеж, крик - щитоносцы грубо расталкивали толпящихся,  били  куда
попало наконечниками копий.
     - Прочь от парома! - рычал конный, размахивая мечом.  -  Только  армия!
Прочь, не то буду головы рубить!
     Геральт натянул поводья, остановил  Плотву,  танцующую  у  самого  края
ущелья.
     По ущелью,  бряцая  оружием  и  латами,  шли  тяжеловооруженные  воины,
вздымая облака пыли, закрывающей бегущих в арьергарде магов.
     - Гера-альт!
     Он глянул вниз. На сброшенном с тракта  возу,  заполненном  деревянными
клетками, подскакивал и  размахивал  руками  худощавый  мужчина  в  вишневой
курточке и шапочке  с  пером  цапли.  В  клетках  трепыхались,  кудахтали  и
гоготали гуси и куры.
     - Гера-альт! Это я!
     - Лютик? Давай сюда!
     - Прочь! Прочь от парома! - ревел на  пристани  конный  с  перевязанной
головой. - Паром только для солдат! Хотите на тот берег, сукины дети, так за
топоры и в лес, плоты вязать! Паром только для солдат!
     - О боги, Геральт, -  сопел  поэт,  взбираясь  по  склону  ущелья.  Его
вишневая курточка была, словно снегом, усыпана птичьими перьями.  -  Видишь,
что  творится?  Эти,  из  Соддена,   наверняка   проиграли   бой,   началось
отступление.  Да   что   я   говорю,   какое   там   отступление?   Бегство,
просто-напросто паническое бегство! И нам надо отсюда драпать,  Геральт!  На
тот берег Яруги...
     - Ты что тут делаешь, Лютик? Откуда взялся?
     - Что делаю? - буркнул бард. - И ты еще  спрашиваешь!  Бегу,  как  все,
весь день на заднице шишки набиваю на этой колымаге! Коня ночью у меня  спер
какой-то стервец! Геральт, умоляю, вытащи меня из этого  ада!  Говорю  тебе,
нильфгаардцы могут тут появиться в любой момент! Кто не отгородится  от  них
Яругой, пойдет под нож. Под нож, понимаешь?
     - Не паникуй, Лютик.
     Внизу, на пристани, ржание коней, силой затаскиваемых на паром,  бьющих
копытами по доскам.  Вопли.  Суматоха.  Плеск  воды,  в  которую  плюхнулась
телега, рев волов, выставивших морды на поверхность.  Геральт  смотрел,  как
мешки и ящики с воза  перевернулись  в  потоке,  ударились  о  борт  парома,
поплыли. Крик, проклятия, ругань. В ущелье туча пыли, топот.
     - По очереди! - орал перевязанный, напирая лошадью на толпу. - Порядок,
мать вашу! По очереди!
     - Геральт, - простонал Лютик,  хватаясь  за  стремена.  -  Видишь,  что
творится? Нам ни в жизнь не попасть на паром. Солдаты переправятся,  сколько
успеют, а потом сожгут, чтобы им не воспользовались нильфгаардцы.  Так  ведь
делают всегда, нет?
     - Точно, - кивнул ведьмак. - Так обычно делают. Однако  я  не  понимаю,
почему такая паника? Что это, первая война, других не  бывало?  Как  обычно,
дружины  королей  поперебивают  половину  друг   друга,   а   потом   короли
договорятся, подпишут мир, и оба надерутся по  сему  случаю.  Для  тех,  кто
сейчас ломает ребра на пристани, в принципе ничего не изменится. Так чего же
ради такой шум-гам?
     Лютик внимательно посмотрел на него, не отпуская стремени.
     - Похоже, у тебя паршивые сведения, Геральт, - сказал он. - Или ты не в
состоянии понять их значения. Это не обычная война за наследование трона или
огрызок земли. Это не стычка двух феодалов, за которой кметы  наблюдают,  не
прерывая сенокоса.
     - Тогда что же это такое? Объясни ты мне, потому как я в самом деле  не
знаю, что творится. Между нами говоря, меня не очень-то все это  интересует,
но все же объясни, будь добр.
     - Подобной войны никогда еще не было, - серьезно сказал бард.  -  Армии
Нильфгаарда оставляют за собой выжженную землю и  трупы.  Поля  трупов.  Это
война  на  уничтожение,  на  полное  уничтожение,  Нильфгаард  против  всех.
Жестокость...
     - Нет и  не  было  войн  без  жестокостей,  -  прервал  ведьмак.  -  Ты
преувеличиваешь, Лютик.  Тут  все  равно  как  с  тем  паромом:  так  обычно
делается. Этакая, я бы сказал, войсковая традиция. С тех пор, как существует
мир, идущие по стране армии убивают, грабят, жгут и насилуют. Не обязательно
в такой последовательности. С тех пор,  как  существует  мир,  крестьяне  во
время войн прячутся по лесам с бабами и скарбом,  а  когда  приходит  конец,
возвращаются...
     - Не в этой войне, Геральт. После этой  войны  некому  и  некуда  будет
возвращаться. Нильфгаард оставляет за собой пожарища, армия идет  лавиной  и
вырубает на своем пути все и вся. Виселицы и  колья  растянулись  на  версты
вдоль трактов, дымы застилают небо по всему горизонту. Ты  говоришь:  с  тех
пор, как существует мир, не было ничего такого? Это верно. Да, с тех пор как
существует мир. Наш мир. Потому как, похоже, нильфгаардцы прибыли из-за гор,
чтобы наш мир уничтожить.
     - Бессмысленно! Кому нужно уничтожить мир? Войны не для  того  ведутся,
чтобы уничтожать. Войны ведут по двум причинам. Одна из них - власть, другая
- деньги.
     - Не философствуй, Геральт! Того, что творится, философией не изменишь!
Почему ты не слушаешь? Почему не видишь? Почему не  хочешь  понять?  Поверь,
Яруга не остановит нильфгаардцев. Зимой,  когда  река  встанет,  они  пойдут
дальше. Говорю тебе, надо бежать, бежать аж на Север,  может,  туда  они  не
дойдут. Но даже если и не дойдут, наш мир уже никогда не  будет  таким,  как
прежде. Геральт, не бросай меня здесь. Я не справлюсь сам! Не бросай меня!
     - Да ты никак спятил, Лютик.  -  Ведьмак  наклонился  в  седле.  -  Ты,
похоже, совсем сбрендил, если мог подумать, что я тебя  брошу.  Давай  руку,
прыгай на коня. Тут тебе искать нечего, на паром все равно не протолкнешься.
Отвезу тебя вверх по реке, поищем лодку или плот.
     - Нильфгаардцы захватят нас. Они уже близко.  Видел  конников?  Похоже,
они идут прямо из боя. Поехали вниз по реке, к устью Ины.
     - Перестань каркать. Мы проскользнем, вот увидишь. Вниз  по  реке  тоже
тянутся толпы людей, у каждого парома будет то же, что и здесь,  все  лодки,
вероятно,  уже  захапали.  Поехали  вверх,  против  течения,  не  бойся,   я
переправлю тебя хоть на колоде.
     - Тот берег едва виден!
     - Прекрати ныть. Я сказал - переправлю.
     - А ты?
     - Забирайся на лошадь. Поговорим в  пути.  Эй,  ты  что!  Только  не  с
мешком! Хочешь, чтобы у Плотвы спина переломилась?
     - Это Плотва? Но Плотва же была гнедой, а эта каштановая.
     - Все мои лошади зовутся Плотвами.  Ты  прекрасно  знаешь  и  перестань
болтать. Я сказал - выкинь мешок. Что у тебя там, золото?
     - Рукописи! Стихи! И немного жратвы...
     - Выкинь в реку. Напишешь новые. А едой я поделюсь.
     Лютик сделал жалостливую мину, но раздумывать  не  стал,  а  с  размаху
кинул мешок в воду. Запрыгнул на лошадь, устраиваясь на вьюке, схватился  за
Геральтов пояс.
     - Вперед, вперед, - торопил он. - Нечего терять время, Геральт, давай -
в лес, прежде чем...
     - Перестань, Лютик, твоя паника начинает передаваться Плотве.
     - Не смейся. Если б ты видел то, что я...
     - Заткнись, дьявольщина.  Едем,  я  хочу  до  темноты  обеспечить  тебе
переправу.
     - Мне? А ты?
     - У меня есть дела по эту сторону.
     - Да спятил-то, кажись, ты, Геральт. Тебе что, жизнь не мила? Какие еще
дела?
     - Не твоего ума... Я еду в Цинтру.
     - В Цинтру? Нет уже Цинтры.
     - Ты что это?
     - Нет, говорю, Цинтры. Есть пепелище и куча камней. Нильфгаардцы...
     - Слезай, Лютик.
     - Что?
     - Слезай! - Ведьмак резко обернулся. Трубадур взглянул  ему  в  лицо  и
мигом слетел на землю, отступил на шаг, споткнулся.
     Геральт слез медленно. Перекинул поводья через  голову  кобылы,  минуту
стоял в нерешительности, потом вытер лицо, не  снимая  перчатка.  Присел  на
край ямы, оставшейся  от  вывороченного  куста  свидины  с  кроваво-красными
плодами.
     - Иди сюда, Лютик, - сказал он. - Садись и рассказывай, что с  Цинтрой.
Все.
     Поэт сел.
     - Нильфгаардцы вошли туда через перевал, -  начал  он  после  недолгого
молчания. - Тысячи. Окружили армию Цинтры  в  долине  Марнадаль.  Разгорелся
бой,  длившийся  целый  день  от  зари  до  ночи.  Люди  из  Цинтры  яростно
сопротивлялись,  но  их  наполовину  перебили.  Король  погиб,  и  тогда  их
королева...
     - Калантэ.
     - Да. Не допустила паники, не позволила оставшимся разбежаться, собрала
вокруг себя и знамени, кого только смогла,  они  прорвались  сквозь  кольцо,
выбрались за реку к городу. Кто сумел.
     - А Калантэ?
     - С  горсткой  рыцарей  защищала  переправу,  прикрывала   отступление.
Говорили,  билась,  как  мужчина,  кидалась,  словно  сумасшедшая,  в  самый
водоворот. Ее искололи пиками, когда она мчалась на  нильфгаардскую  пехоту.
Тяжелораненую, вывезли в город. Что в манерке, Геральт?
     - Водка. Хочешь?
     - Пожалуй.
     - Продолжай, Лютик. Говори все.
     - Город в принципе не защищался, осады не было, уж некому  было  стоять
на   стенах.   Остатки   рыцарей   с   семьями,   вельможи   и   королева...
забаррикадировались во дворце. Нильфгаардцы взяли дворец с ходу, их  маги  в
пыль раскрошили ворота и часть стены. Не поддавался только  донжон,  видимо,
был сильными чародеями заговорен, потому  что  сопротивлялся  нильфгаардской
магии. И все же через четыре дня  нильфгаардцы  ворвались  в  покои.  Но  не
застали никого живого. Никого. Женщины убили детей, мужчины убили  женщин  и
кинулись на мечи либо... Что с тобой, Геральт?
     - Продолжай, Лютик.
     - Либо... как Калантэ...  Головой  вниз  с  балкона,  с  самого  верха.
Говорят, просила, чтобы ее... Никто не хотел. Тогда она доползла до  балкона
и... головой вниз. Рассказывают, с ее телом делали ужасные вещи. Не хочу  об
этом... Что с тобой, Геральт?
     - Ничего, Лютик...  В  Цинтре  была...  девочка.  Внучка  Калантэ,  лет
десяти-одиннадцати. Ее звали Цири. О ней слышал что-нибудь?
     - Нет. Но в городе и дворце была жуткая резня, и почти никто не уцелел.
А из тех, кто защищал башню, не выжил никто, я же сказал. Большинство женщин
и детей из самых знатных родов были именно там.
     Ведьмак молчал.
     - Калантэ, - спросил Лютик. - Ты знал ее?
     - Знал.
     - А девочку, о которой спрашиваешь? Цири?
     - И ее знал.
     От реки понесло ветром, по воде пошла рябь, ветер рванул ветки.  С  них
мигочущей пылью полетели листья. "Осень - подумал ведьмак. - Снова осень".
     Он встал.
     - Ты веришь в Предназначение, Лютик?
     Трубадур поднял голову, глянул на него широко раскрытыми глазами.
     - Почему ты спрашиваешь?
     - Ответь.
     - Ну... верю.
     - А знаешь ли ты, что одного Предназначения  мало?  Что  надобно  нечто
большее?
     - Не понимаю.
     - Не ты один. Но так оно и есть. Надо нечто большее.  Проблема  в  том,
что я... Я уже никогда не узнаю, что именно.
     - Что с тобой, Геральт?
     - Ничего, Лютик. Давай садись. Едем, день пропадает. Как знать, сколько
времени нам потребуется, чтобы найти лодку, а лодка нужна будет большая.  Не
оставлять же Плотву.
     - Переправимся вместе? - обрадовался поэт.
     - Да. На этом берегу мне уже искать нечего.


9


     - Йурга!
     - Златулина!
     Она бежала от ворот, развевая выпроставшимися из-под  платка  волосами,
спотыкаясь, крича. Йурга бросил вожжи слуге,  спрыгнул  с  телеги,  помчался
навстречу ухватил ее за талию, крепко поднял, закружил, завертел.
     - Я приехал, Златулинка! Вернулся!
     - Йурга!
     - Вернулся! Эй, раскрывайте ворота! Хозяин вернулся! Эх, Златулинка!
     Она была мокрая, пахла мылом. Видимо, стирала. Он поставил ее на землю,
но и тогда она, вцепившись, не отпускала его, дрожащая, теплая.
     - Веди в дом, Златулина.
     - Боги, ты вернулся... Ночей не спала... Йурга... Я не спала по ночам.
     - Я вернулся. Ох, вернулся.  И  богато  вернулся.  Видишь  телегу!  Эй,
погоняй, заезжай в ворота! Видишь воз, Златулинка? Много добра везу,  потому
как...
     - Йурга, что мне добро,  что  мне  воз...  Ты  вернулся...  Здоровый...
Целый...
     - Богато вернулся, говорю. Сейчас увидишь...
     - Йурга? А это кто? Вон тот, в черном? Боги, он с мечом...
     Купец обернулся. Ведьмак слез с коня, отвернувшись,  делая  вид,  будто
поправляет подпругу и вьюки. Не глядел на них, не подходил.
     - Потом расскажу. Ох, Златулинка, если б не он... А где дети? Здоровы?
     - Здоровы, Йурга, здоровы. В поле пошли, ворон стрелять, но  соседи  им
дадут знать, что ты дома. Тотчас примчатся, все трое...
     - Трое? Откуда? Златуля? Да ты уж не...
     - Нет... Но надобно тебе кое-что сказать... Не станешь злиться?
     - Я? На тебя?
     - Я приютила девчушку. От друидов взяла,  знаешь,  от  тех,  что  после
войны детей спасали... Собирали по лесам бездомных  и  потерявшихся...  Едва
живых... Йурга. Ты злишься?
     Йурга приложил ладонь ко лбу, оглянулся. Ведьмак медленно шел следом за
телегой, ведя лошадь под уздцы. На них не глядел, все время отводил взгляд.
     - Йурга?
     - О боги, - простонал купец. - О боги! Златулина... Такое,  чего  я  не
ожидал? Дома!
     - Не  злись,  Йурга...  Вот  увидишь,  как  ты  ее  полюбишь.   Девочка
умненькая, милая, работящая... Немного странная. Не хочет  говорить  откуда,
сразу плачет. Ну я и не спрашиваю. Йурга,  знаешь,  я  ведь  всегда  хотела,
чтобы была дочка... Что с тобой?
     - Ничего, - проговорил он тихо. - Ничего. Предназначение. Всю дорогу он
во сне говорил, бредил, ничего, только Предназначение да Предназначение... О
боги... Не нашего ума это... Златулина. Не понять нам, что думают такие, как
он. Что видят во сне. Не нашего это разума...
     - Папа!
     - Надбор! Сулик! Ну и выросли, ну бычки, истые бычки! А ну живо ко мне!
Живо...
     Он  осекся,  увидев  маленькую,  худенькую,  пепельноволосую   девочку,
медленно бредущую за  мальчиками.  Девочка  взглянула  на  него,  он  увидел
огромные глаза, зеленые, как весенняя травка, блестящие, как две  звездочки.
Увидел, как девочка вдруг срывается, как  бежит,  как...  Услышал,  как  она
кричит, тоненько, пронзительно...
     - Геральт!
     Ведьмак отвернулся от  коня  мгновенным  ловким  движением.  И  побежал
навстречу. Йурга изумленно смотрел на него. Никогда он не думал, что человек
может двигаться так быстро.
     Они встретились на середине  двора.  Пепельноволосая  девочка  в  сером
платьице и белоголовый ведьмак с мечом на спине,  весь  в  горящей  серебром
черной коже. Ведьмак мягкими прыжками, девочка трусцой, ведьмак на  коленях,
тонкие ручки девочки вокруг его шеи, пепельные, мышино-серые волосы  на  его
плечах. Златулина глухо вскрикнула. Йурга обнял ее,  молча  прижал  к  себе,
другой рукой обхватил и прижал мальчиков.
     - Геральт! - повторяла девочка, прильнув к груди ведьмака. -  Ты  нашел
меня! Я знала! Я всегда знала! Я знала, что ты меня отыщешь!
     - Цири!
     Йурга не видел его лица, спрятавшегося в пепельных  волосах.  Он  видел
только руки в черных перчатках, сжимающие плечи и руки девочки.
     - Ты нашел меня! Ах, Геральт? Я все время ждала тебя! Я так  ужасненько
долго... Мы будем вместе, правда? Теперь будем вместе, да? Скажи, ну  скажи,
Геральт! Навсегда! Скажи!
     - Навсегда, Цири!
     - Так как говорили, Геральт! Как говорили... Я -  твое  Предназначение?
Ну скажи? Я - твое Предназначение?
     Йурга увидел глаза ведьмака. И очень удивился.  Он  слышал  тихий  плач
Златулины, чувствовал, как дрожат ее руки. Глядел на ведьмака и  ждал,  весь
напряженный, его ответа. Он знал, что не поймет этого ответа, но  ждал  его.
Ждал. И дождался.
     - Ты - нечто большее, Цири. Нечто большее.


Вы здесь » Ведьмак и ведьмачка: Предназначение » Ведьмак » Меч Предназначения (книга 2)